Читаем Факел сатаны полностью

– Все с тем же,– вздохнула старуха.– Подержат с полгода и, как всегда, выпустят. А он опять за свое…

– Неужто не могут вылечить? – покачал головой Денис, гадая, как хворь у Мартыненко.

– Сам знаешь, от его дури лекарства нет,– вдруг сердито произнесла старуха.– Могила только исправит…

И пошла прочь, шаркая по асфальту резиновыми сапогами.

Лейтенант прошелся туда-сюда, решая, что делать. Может, стоило зайти в отделение милиции и добыть кое-какие сведения о Мартыненках? Но тут он увидел приближающуюся пожилую женщину. Она шла торопливо, опустив голову, словно боясь смотреть вокруг. Почему-то Акатов решил, что это она, мать Лаймы.

– Вы ко мне? – действительно спросила женщина, подойдя к калитке.

– Елена Владимировна?– в свою очередь, поинтересовался Денис.

– Я… Идемте в дом.– Она зачем-то огляделась и быстро зашла во двор.

Лейтенант последовал за ней. Мартыненко поспешно открыла дверь и только в сенях, кажется, успокоилась. Плащ на ней был старенький, чиненый, туфли стоптанные. Когда они разделись, хозяйка пригласила его в комнату.

Первое впечатление: сюда только что переехали, не успев еще привезти все вещи. Старенький стол без скатерти, два стула. На окнах скромные занавески.

– Кто вы? – спросила Мартыненко усталым голосом.

Выглядела она глубокой старухой, хотя, как знал Акатов, матери Лаймы шел всего пятьдесят седьмой год.

– Я из милиции,– не стал лукавить лейтенант и назвал себя: имя, звание.

– Ради Бога, отцепитесь вы от Михаила Даниловича,– отрешенно произнесла хозяйка.– Он, можно сказать, одной ногой уже в могиле…

– Так ему плохо? – участливо спросил Денис.

– Живет на капельнице. Есть совсем не может.– Хозяйка тяжело вздохнула.– Наверное, и к лучшему: сам отмучается и меня перестанет мучить…

– Простите, Елена Владимировна, а что у него?

– Вы разве не знаете? – удивилась она.

– Знал бы, не спрашивал…

– Наркоман он, понимаете! – с болью проговорила Мартыненко.– Как теперь говорят, сидит на игле уже тридцать лет.– Она повела рукой вокруг.– Видите, как живу? Все унесла его страсть: деньги, вещи… Мое здоровье, жизнь, можно сказать… Даже единственный сын отрекся от нас…

Елена Владимировна замолчала, пустыми глазами уставившись в окно.

«Вот почему она так ходит по улице,– подумал лейтенант.– Стыд перед людьми…»

– Я понимаю,– сочувственно произнес он.– Но, честно говоря, меня интересует ваша дочь, Лайма.

– Лайма? А я при чем?

– Вы мать…

Мартыненко покачала головой.

– Какая я мать… Наверное, за то, как я обошлась с Аней, Бог и покарал меня…

– Почему вы говорите – Аня? А не Лайма?

– Понимаете, какая история… Михаил Данилович ей не отец. Настоящий был латышом. Он говорил, что, если у нас родится дочка, назовем Лаймой. По-латышски значит «счастье». Однако получилось так, что мы расстались, когда я была еще беременна… Родилась девочка, моя мать крестила ее и дала имя Анна… Но когда оформляли в загсе, я, помня пожелание отца, записала в метрике Лайма.– Мартыненко тяжело вздохнула.– Потом мы расстались с дочерью…

– Но виделись ведь с ней?

– В позапрошлом году. Была в Москве, зашла к ней домой. Еще порадовалась: если у меня все пошло прахом, то хоть Аня… То есть Лайма, родилась в рубашке. Квартира – загляденье! Наряды хоть куда! Даже машина заграничная…

«Знала бы мамаша, чем заплатила за это Кирсанова,– промелькнуло в голове Дениса.– И во что все это вылилось…»

– Правда,– продолжала хозяйка,– семейная жизнь не удалась. Ну и пусть. Зато цветет в свое удовольствие, ни в чем нужды не ведает.

– Часто вы бывали у нее?

– Часто…– усмехнулась Мартыненко.– За последние двадцать пять лет один раз и виделись.

– Как она вас встретила?

– Да никак. По-моему, не могла дождаться, когда уеду… Конечно, у нее свои интересы, свой круг… Недавно я узнала, что дочь переехала в Южноморск. Ну и не выдержала, так что-то стало невмоготу от одиночества и тоски, что написала ей, просила навестить… До сих пор ни ответа, ни привета… А может, письмо не получила?

– Получила,– невольно вырвалось у лейтенанта.

– Ну, значит, знать меня не хочет. И я ее, конечно, не имею права судить. Но все же… Ведь верует. В церковь ходит, молится… А как учит Бог – чти отца и мать, прощай ближнему грехи… Так я говорю? – Мартыненко посмотрела на Акатова, ища, видимо, у него сочувствия.

Он пожал плечами: мол, не может быть никому судьей.

– А почему, собственно, вы интересуетесь моей дочерью?– вдруг спохватилась Елена Владимировна.

– Видите ли, мы ищем одного человека,– уклончиво ответил оперуполномоченный.– Кстати, вы знакомы с Мерцаловым?

– А кто это такой?

– Ну, разве не читали – что-то вроде Кашпировского…

– Да-да, что-то, кажется, слышала. Но лично не знаю.

– Тогда извините за беспокойство,– поднялся Акатов.

Открывать истинную причину своего визита он не решился. Мать есть мать…

Провожать она его не пошла. Денис покинул разоренный дом с тяжелым чувством. Он вспомнил рассказ Гранской о жизни Кирсановой, изложенной в ее дневнике. И подумал: все несчастья Лаймы Кирсановой пошли от предательства матери. Как началось с рождения наперекосяк, так и продолжалось все время.

«…7 августа 1984 г.