Читаем Фадеев полностью

Объективно-печальную роль в выработке у Сталина этого взгляда сыграл и Горький. Живя в Италии, он искренне переживал, что на страницах советских изданий появляется слишком много критических материалов, факты из которых, естественно, всячески раздувала эмигрантская пресса. Именно поэтому, совершив в 1928 году поездку по стране, он написал очерки с характерными названиями «По Союзу Советов» и «Рассказы о героях», подчеркивая тем самым, что есть на карте такая страна, которая рождает героев. Нет сомнения, что эти произведения он рассматривал как урок, данный молодым советским писателям.

А в двадцать девятом году — в год трагического перелома — он уже совершенно однозначно писал Сталину, что пропаганда достижений и воздержание от излишней критики должны стать основной задачей советской литературы.

Можно представить себе, как хорошо вписалась эта идея в сталинскую концепцию роли литературы. Реагировал он, однако, внешне сдержанно, с показной объективностью, позволяя себе в начале письма не согласиться с Горьким, причем делая это с якобы партийных позиций: «Мы не можем без самокритики… Никак не можем, Алексей Максимович. Без нее неминуемы застой, загнивание аппарата, рост бюрократизма, подрыв творческого почина рабочего класса. Конечно, самокритика дает материал врагам. В этом Вы совершенно правы. Но она же дает материал (и толчок) для нашего продвижения вперед, для развязывания строительной энергии трудящихся, для развития соревнования, для ударных бригад и т. п. Отрицательная сторона покрывается и перекрываемся положительной».

Покритиковав и поправив Горького, Сталин в «положительной части» письма не только соглашается с писателем, но и сообщает Алексею Максимовичу, что намерен сделать его предложения директивой для литераторов и журналистов. Жизнь, исполненная сложностями, страданиями, должна предстать по воле политиков и литераторов (так решает Сталин) островами достижений, излучать свет ударного труда, а то, что вне процветающих ландшафтов, недостойно внимания, поскольку нетипично, случайно и обречено на гибель: «Возможно, что наша печать слишком выпячивает наши недостатки, а иногда даже (невольно) афиширует их. Это возможно и даже вероятно. И это, конечно, плохо. Вы требуете поэтому уравновесить (я бы сказал — перекрыть) наши недостатки нашими достижениями. И в этом Вы, конечно, правы. Мы этот пробел заполним обязательно и безотлагательно. Можете в этом не сомневаться».

Сказано — сделано. Уже не жизнь, а указующий перст верховных инстанций становились главным испытанием для писателя. Сверху диктовали: так — не так, по-советски — не по-советски. Критерии оценок писательского труда становились все более политическими, точнее, политиканскими. Все чаще похвалы удостаивались произведения не за глубину исследования, а за избранную тему. Магнитка заранее открывала путь к успеху Валентину Катаеву, автору книги «Время, вперед!», Днепрогэс — Федору Гладкову с его романом «Энергия», Балахна — Леониду Леонову, написавшему в необычном для него ударном темпе роман «Соть», и так далее. Здесь не место оценивать произведения этого рода. Некоторые из них, например, «Соть» и сейчас не канули в Лету. Их вхождение в жизнь не было лишь показателем активности литераторов. Выставленные партийной критикой в первый ряд, как образцы, как символы делового вмешательства писателей в жизнь, они вольно или невольно оттесняли другие проблемы, круто разворачивая литературу к социалистическим горизонтам. Перефразируя Андрея Платонова, можно сказать, что порой получалось, писателю «один горизонт остался».