Читаем Это был не сон полностью

Мария Михайловна умерла. Она оставила Кириллу Цезаря, а мне – в память нашего совместного чаепития – серебряный чайный набор: щипцы для сахара, вилочка для лимона и еще много всего. Все это лежит в старинном кожаном потертом футляре, выложенном изнутри розовым шелком, и так красиво, что мне не приходит в голову сервировать этим стол к чаю. Кроме того, Мария Михайловна оставила Кириллу картину Юбера Робера на прокорм Цезаря. В завещании так и было сказано: на содержание собаки. Надо полагать, она не знала в точности, сколько сейчас может стоить Юбер Робер, потому что на эти деньги можно было содержать целый собачий приют, но так или иначе мы решили картину продавать, потому что этакая орясина ни за что не вошла бы в квартиру Кирилла, да и Цезарь, впрочем, тоже.

Густав Адольфович обещал нам посодействовать с продажей картины. Сначала он пригласил знакомого эксперта из Эрмитажа. Приехал живой ясноглазый старик с прямой спиной и в отлично сшитом, но сильно поношенном костюме, долго рассматривал полотно и наконец сказал:

– Робер безусловно подлинный, в прекрасном состоянии, но у нас этого Робера пропасть, еще на одного денег, конечно, не выделят… Да и цену настоящую мы дать не сможем. Так что, Густав Адольфович, вы уж попробуйте по своим каналам, вы многих знаете, вам и карты в руки.

Густав Адольфович поблагодарил старика и проводил до машины. Я заметила, что в прихожей, подавая эксперту пальто, он передал ему конверт. Я тихонько отвела его в сторону и сказала:

– Густав Адольфович, ведь это мы должны были с ним расплатиться.

Он приложил палец к губам, улыбнулся и сказал:

– Только Кириллу не говорите. Я ему многим обязан, но он человек невероятно щепетильный, с ним будет трудно…

Проводив эксперта, он набрал номер московского телефона, попросил некоего Сергея Львовича и сказал:

– Львович, это я. Тут у моих хороших знакомых есть отличный Юбер Робер, три пятьдесят на метр девяносто. Да, конечно. Ну еще бы! Сам Соколов подтвердил! Да, Соколов из Эрмитажа. Хорошо, ждем.

Повесив трубку, он объяснил:

– Это мой московский знакомый, очень деловой человек, но при этом, как ни странно, порядочный. Он сейчас выяснит, за какую сумму можно продать такую картину, и купит ее у вас на десять процентов дешевле. Это очень приемлемые условия. Когда он узнал, что картину смотрел сам Соколов, то сказал, что своих экспертов присылать не будет: Соколов – это огромный авторитет.

– И что, он позвонит нам на днях?

– На днях? Он позвонит нам через полчаса, я готов поставить на это своего Фрагонара!

Сергей Львович позвонил не через полчаса. Он позвонил через семнадцать минут, я нарочно засекла время. Густав Адольфович выслушал его, прикрыл трубку ладонью и спросил:

– Он предлагает сорок пять тысяч долларов. Вы как, согласны или поищем другого покупателя?

Мы с Кириллом переглянулись и дружно закивали.

– Тогда он заберет Робера прямо сегодня.

– Как? – изумленно спросила я. Вид у меня был, наверное, ужасно глупый, потому что Густав Адольфович улыбнулся и воздел глаза к потолку. Затем он с помощью Кирилла вынул картину из рамы, аккуратно навернул ее на специальный вал – оказывается, есть такие валы для хранения и перевозки картин, – и мы все вместе поехали на Московский вокзал. Там из поезда вышел молодой человек в элегантном плаще – я подумала, что это и есть Сергей Львович, но это оказался его секретарь, – и с ним двое бритоголовых охранников. Секретарь любезно с нами поздоровался, передал аккуратно упакованный пакет, извинился, что спешит – ему надо было срочно садиться на обратный поезд. Кивнув на охранников, он сказал, что это охрана не его, а Юбера Робера.

На вырученные за Робера деньги мы купили квартиру, Кирилл сказал, что Цезаря он и так прокормит, а заодно меня и Аську. В квартире три большие комнаты в ужасном состоянии. Одну из них мы сразу же заперли на ключ, потому что там со стены свисала оголенная проводка, и Аська с Цезарем не преминули бы ее потрогать. Денег на ремонт у нас нет, потому что квартиру Кирилла мы отдали за гроши – соседний магазин взял ее под склад, а свою комнату я оставила соседям. Это самое малое, что я могла для них сделать за то, что они спасли жизнь моей дочери. Галка ругалась и плакала, она говорила, что я никогда не научусь жить, но я настояла на своем.

Цезарь с Аськой обожают друг друга. Аська сумела его расшевелить, он отбросил свою меланхолию, и теперь это обычный пес, веселый и добродушный, кстати, выяснилось, что ему всего четыре года. Они проводят друг с другом все время и неплохо ладят, только Цезарь ревнует Аську к медведю Кириллу и пару раз здорово его потрепал.

Свекровь звонит мне регулярно раз в неделю, расспрашивает о здоровье и жалуется на новую невестку. Очевидно, это мне на всю жизнь.