Читаем Это Америка полностью

Лиля вошла в метро. Станция «Смоленская», ничем особым не примечательная, показалась ей красавицей по сравнению с нью — йоркскими станциями сабвея. Лиля вглядывалась в лица людей, их одежду, манеру держаться, сравнивала их с американцами. Такие привычные когда-то русские лица теперь казались ей несколько странными. Даже постоянное звучание русской речи было странным.

И вот она идет от метро «Аэропорт» к своему бывшему дому, писательскому кооперативу, и все вокруг такое знакомое, будто она и не уезжала. Сердце колотилось все чаще — сейчас она поднимется на шестой этаж, позвонит…

У Павла дрожали руки, когда он открывал дверь. За ним, со слезами радости на глазах, стояла Августа. Конечно, они постарели, Павел согнулся, уже не казался таким высоким, а Августа пополнела и тоже как будто осела — обоим за восемьдесят.

— Доченька, доченька, — повторяли старики.

Лиля кинулась к ним и заплакала. В тот вечер она впервые рассказала им то, о чем не писала все эти годы, — как тяжело ей досталась эмиграция. Да и то все равно скрыла многое.

* * *

Рано утром позвонили и приехали в гостиницу Римма и Моня — восклицания, объятия, радость! Но Лиля должна была опекать своих американцев и думать о багаже.

— Ребята, мне надо вести их в ресторан. Завтрак здесь включен.

— Мы пойдем с вами, — сказал Моня.

Френкель и резиденты были рады познакомиться с русскими друзьями Лили. Эффектная Римма сразу произвела на Френкеля впечатление. С талонами на завтрак они встали в очередь в переполненном ресторане. Озабоченный распорядитель велел ждать свободного стола. Наконец сели — скатерть на столе в пятнах, бумажные салфетки разрезаны на четвертинки, меню скудное — каждому полагаются чашка кофе и булка. Кофе был безвкусный, а булка несвежая. Американцы поражались и только молча переглядывались. Тогда Моня отошел, о чем-то поговорил с распорядителем, и хмурое выражение его лица сменилось галантной улыбкой. Через десять минут их перевели в небольшую комнатку рядом, там скатерть была крахмальная, а посуда красивая, принесли шампанского и стали подавать разнообразные блюда, включая осетрину и черную икру.

Разлив шампанское, Моня произнес тост:

— За дружбу Америки с Россией и за нашу дружбу!

Френкель похлопал его по плечу:

— Вы парень что надо! Наверное, тоже дали взятку?

— Без этого в России никакое дело не сделаешь, — улыбнулся Моня.

Он предложил покатать американцев по Москве — показать город, но Лиле надо ехать получать груз, чтобы везти его в Боткинскую. Римма повезла Лилю в ее бывшую больницу. С волнением шла она по территории, смотрела на старые корпуса. В отделение, которым когда-то сама заведовала, Лиля входила нерешительно — помнила холодные проводы. Как-то ее встретят теперь?

По коридору навстречу с восклицаниями радости бежала Марьяна Трактенберг, а за ней — врачи и сестры. Лилю окружили, обнимали, целовали:

— Вот вы какая, наша американка! Вы ничуть не изменились, все такая же красивая!

Лилю обнимали и целовали, а она удивлялась: какая перемена произошла в людях — они явно перестали бояться!

В кабинете Марьяны Лиля передала ей письмо и 500 долларов от тетки.

— О, ведь это для нас целое состояние! Вот спасибо! — воскликнула Марьяна. — Пойдем к Рабиновичу, он ждет тебя. Я говорила ему о пожертвованиях. Он поможет хранить оборудование.

Сильно постаревший Рабинович с трудом потянулся из кресла поцеловать Лилю:

— Доктор Берг, дорогая! Сколько лет, сколько зим! Как я рад видеть вас! Вы прекрасно выглядите. Ну, рассказывайте про вашу Америку.

— Моисей Абрамович, я все вам расскажу, обещаю. Но мне срочно нужно получить груз со склада Шереметьево, чтобы потом перевезти в Армению.

— Мы можем хранить его, сколько надо, но не забудьте и нас, выделите что-нибудь для больных из Армении. Я дам вам в помощь два пикапа и одного доктора. Хороший парень, Саша Фрумкин, вы должны его помнить, он тогда работал с профессором Лузаником.

Марьяна добавила:

— Его грызли коммунисты, мне было его жалко, и я взяла его к себе. Он способный, быстро переквалифицировался в ортопеда[104].

* * *

На двух пикапах Лиля с Сашей подъехали к пакгаузу аэропорта. Пожилой хромой кладовщик отпускал другие грузы, наконец подошел, хмуро спросил, зачем приехали.

— Груз ваш здесь, но вы должны заплатить пошлину — две тысячи семьсот долларов.

— Какую пошлину? Это пожертвование пострадавшим от землетрясения. Мне известно, что пожертвования пошлиной не облагаются.

— А мне, например, неизвестно, что в коробках.

— В них хирургические инструменты, оборудование и лекарства для пострадавших.

— Дайте справку, что это пожертвования.

Лиля протянула ему две ручки, чтобы задобрить. Кладовщик подобрел, но на три тысячи долларов эта мелкая взятка не тянула.

— Что же делать? — спросила Лиля.

— Пусть министерство здравоохранения подтвердит, что это пожертвование.

— Могу я от вас позвонить в министерство?

Вопрос был наивный: Лиля привыкла, что в Америке многое делается по телефонному звонку, но тут была не Америка.

— Нет. Вывозить груз без письменной справки за-пре — ще — но, — он произнес последнее слово с ударением на каждом слоге.