Читаем «Если», 2016 № 03 полностью

Конечно, мы не сидели сложа руки. Были заложены две новые термальные шахты — уже непосредственно в парниках (что, на мой взгляд, следовало бы сделать еще три года назад). Началось сканирование глубинных земных слоев: искали угольный пласт, который, по слухам, разрабатывался морлоками. Были направлены две экспедиции в ближайшие брошенные города, чтобы, еще раз прочесав их как следует, собрать остатки бензина и древесный материал. Однако все это были долгоиграющие проекты. И шахты, и угольный пласт, даже если его удастся найти, мы могли запустить в работу только месяцев через шесть. А энергия, необходимая для выживания, нам требовалась прямо сейчас.

Оставался единственный выход: часть печек, ныне надрывающихся в парниках, из обогрева изъять, вынуть бактериальные ядра и поставить их исключительно на размножение. Бениш опять-таки подсчитал, что температура при этом понизится на два градуса. Хлорелла, конечно, начнет медленно погибать, но недели через четыре, встроив новые печки — молодые, источающие устойчивый жар, — мы сумеем вернуть ее в активный режим, и у нас при этом даже будет запас примерно в десять-двенадцать дней.

Эту программу мы и пытались осуществить. Работа была напряженная, требующая большого количества рук; циклы — круглосуточные, прерывать их было нельзя, многие поэтому отсыпались прямо в цехах, в наскоро оборудованных рекреациях, чтобы не тратить сил на дорогу домой. Вероятно, так трудно нам было только в те легендарные времена, когда Евлог с первыми немногочисленными соратниками закладывал город. Впрочем, тогда было, несомненно, труднее. Не было еще ни хлореллы с ее бульоном, ни саксаула, ни спасительных фитосных ферм. Питались в основном консервами и пайками из военных запасов. Я сам их не ел, но те, кто пробовал, говорят, что вкус отвратительный.

Мне в эти дни выпало заниматься проращиванием синтельда. Дело, в общем, несложное, поставленное у нас на поток, однако две смены без перерыва по семь с лишним часов выматывали меня до предела. До дома, благо недалеко, я все-таки добирался, но — как деревянный, пошатываясь, уже ничего не видя и не соображая — ел, прикрыв веки, и сразу заваливался спать. А ночью вскакивал в ужасе: лед мы для скорости укладывали в один мономерный слой, и я боялся, что на каком-нибудь горячем участке его прорвет. Пока этого, к счастью, не произошло, но я печенкой чувствовал, что рано или поздно мы получим неприятный сюрприз.

Однако не технологические проблемы меня угнетали. Прорвет — починим. Трудности мы, слава богу, научились преодолевать. Угнетали меня перемены, которые именно в эти дни начали ощущаться в Летте. С ней явно что-то происходило: сквозь знакомую домашнюю оболочку проступал совсем другой человек. Должен сказать, что в Летте и раньше присутствовали некие странности. Некий внутренний сдвиг, отдаляющий ее от меня. Еще до первой вспышки чумы, когда контакты с морлоками не были так ограничены, она набрала в подземной библиотеке множество книг — в основном художественных альбомов из серии «Великие города», где мало текста, но много красочных иллюстраций, — и подолгу рассматривала их, устроившись на тахте. Причем погружалась в это занятие так, что порой не слышала, что к ней обращаются. А когда я как-то спросил, что она там такого нашла, загадочно ответила:

— Цветущую сложность. — Впрочем, заметив непонимание у меня на лице, пояснила: — Красочное многообразие. Каким изумительно ярким когда-то был наш мир…

Меня это удивляло. Лично я, глядя на те же самые иллюстрации, не замечал ничего, кроме аляповатого нагромождения красок. От их чудовищной пестроты у меня начинала болеть голова.

К тому же я дважды был в так называемых заготовительных экспедициях и видел своими глазами, что этот мир представляет собой сейчас: скопище оледенелых камней, погруженных навечно не в сон, но в смерть. Трудно было представить, что в этих пасмурных кенотафах, в этих погребальных трущобах кто-то мог жить. Они давили на меня душной, унылой тяжестью. А Летта — вот, ничего. Разглядывала их часами. Она даже выпросила у морлоков некий древесный листок, странно разлапистый, цвета остывающего огня, и, залив его синтельдом, водрузила на стену. Средь белых и синих панелей нашего дома он выглядел, точно догорающая звезда.