Читаем «Если», 2015 № 02 полностью

Миша в штате бригады обозначен как «консультант по внешним связям», попросту говоря — отвечает за охрану. У него в «Мономахе» схвачено все, он знает в лицо каждую неприметную бабульку, которая на самом деле соглядатай и «пасет» воришек. Естественно, на короткой ноге с начальником службы безопасности. Со мной тот за руку здоровается, а с Мишей-то они говорят на одном языке. Миша в некотором смысле тоже тракторист, просто узконаправленный — влезет без мыла прямо в душу любой силовой структуре.

— Сливают нас, Владимир Сергеевич.

— Это начальник местной СБ сказал? — спрашиваю, а сам к ощущениям своим прислушиваюсь. Вроде бы не грустно мне и не больно. Ждал я чего-то подобного.

— Так точно. Контракт продлен не будет. И самое интересное — знаете, кто заступает вместо нас?

— Дай угадаю.

— Не угадаете.

— Они перекупили Яценко, — говорю я так спокойно, будто меня это совсем не волнует.

А действительно — волнует? Не особенно. Мне интересно, куда агентство поставит бригаду. Не возьмут же нас в «Золотой век». Там слишком хорошо запомнили, как мои сотрудники лупят охрану по головам дорогими бутылками.

— Угадали… Ну да, вы же тракторист, еще бы не угадали. Яценко заступает прямо завтра. А в «Золотой век», по слухам, приходит какой-то одиночка из молодых.

— Спасибо, Миша. Кто предупрежден, тот вооружен.

— Есть идеи? — спрашивает Миша с надеждой в голосе.

Он давно со мной, он мне верит, он не трактор, но тоже постоянно в зоне моего внимания и чувствует эту теплую добрую волну. А еще он знает, как все непросто на рынке активной рекламы, и очень надеется, что я бригаду не брошу, вытяну.

— На всякий случай готовься, что месячишко посидим без работы, — сообщаю я бодро.

Я всегда так говорю, и однажды мы действительно болтались между небом и землей целых два месяца — после драки в «Золотом веке». Но то был единственный раз, и бригада сама так решила: что без любимого тракториста ей работать скучно. А обычно мы простаивали максимум неделю между контрактами. Это Миша тоже помнит.

— Ну хоть отдохнем, — говорит он. — Желаю успеха и разрешите завершить разговор.

— Продолжай нести службу.

Как все плохо-то. Сразу позвонить в агентство — или до вечера помучиться? К концу рабочего дня они обязаны сообщить мне плохие новости и объяснить, что будет дальше. Я ведь должен что-то людям сказать. Бедные мои люди…

Аттракторы обычно смолоду подозревают, что необычным образом привлекательны, но реагируют на это очень по-разному.

В девяти случаях из десяти они не успевают нормально сжиться со своим даром — аттракторов сильно давят в семье, подрубают самооценку, вколачивают комплексы, иногда ломают психику необратимо.

Мне повезло в этом смысле: я не трактор, а тракторист. Меня тоже ломали, но я умею влюблять в себя все, что шевелится, вполне осознанно. Такого не доломаешь. А трактор просто несет миру тепло и свет. Пока до трактора дойдет, насколько он особенный, его уже мама с папой два раза убедили, что он лузер и его место в прихожей на коврике. И он вырастает либо очаровательным лузером, что случается, увы, редко, либо мрачным чудовищем, направляющим всю энергию на саморазрушение. Каждый второй трактор — суицидник.

И вот таких сложных людей мы, трактористы, буквально на себе вытягиваем, за счет своих нервов и способности любить, просто любить. Ну и как я после этого оставлю бригаду на произвол судьбы? Никак.

Яценко, между прочим, в детстве на руках носили и облизывали. Я про него много знаю, едва ли не больше, чем он сам. Яценко был очень счастливым ребенком. Может, в этом все дело? Правда, он вырос не особенно счастливым мужчиной, но какой шикарный экземпляр!

Вот к нему я отношусь как к функции. Он для меня не трактор. Что-то другое. Я могу ему чисто по-человечески сочувствовать — примерно как Бобику… Но не смогу полюбить. Он для этого слишком любит себя. Не то что мои бедолаги.

Кстати, Яценко презирает мою бригаду. Это он отдельно высказал в последнюю нашу встречу: Владимир, неужели вы всерьез думаете, я буду работать с вашими убогими?.. Я только усмехнулся — и пожалел несчастного. Всех-то мне жалко. Бобик за такие слова в морду сунул бы.

Бобик, снова Бобик. Какая тут связь?

Ну да, жалко Бобика. Тухло ему сейчас, и окружающим я не завидую…

Стоп!

Нет, ну так нельзя. Это будет, как говорится, неспортивное поведение…

Звонок в правом ухе.

— Володя, говорить можешь?

— С тобой, дорогой шеф, всегда.

— «Мономах» не продлил контракт.

— Знаю.

— Откуда?

— Ну так я в «Мономахе» который год. Скажи пожалуйста, есть по моей бригаде какие-то планы?

— Через месяц автосалон, потом осенью книжная ярмарка, пока это все.

— То есть постоянной работы…

— Нет и… Давай честно, до конца года я ничего для вас не вижу.

— Вот она, молодая шпана, что сотрет нас с лица земли… — тяну негромко как бы в сторону.

— В смысле? — настораживается шеф.

— Поговаривают, что в «Золотой век» взяли молодого одиночку.

— Да, такой Акопян, ты его не знаешь. Способный парнишка.

— Наш Акопян?

— Какой наш, почему наш? Ты все-таки знаешь его?

— Я спрашиваю — это ты его «Золотому веку» продал? Сделка прошла через наше агентство?