Читаем «Если», 2004 № 11 полностью

А потом я долго маялся. Лежал в госпитале. Лежал-лежал, себя не помнил: не разобрать, где я сплю, а где я не сплю, где я вижу все на самом деле, а где мерещится. Люди расплывались. Мысли расплывались. Вот. Запахи меня мучили. Запах кошачьей мочи стоял вокруг, и такой густой, вонючий, просто жуть. Изо всех углов. Прямо рядом: от моей подушки, от моего халата, от моей ложки! Я говорил: «Опять кошка написала». Мне говорили: «Нет никакой кошки». Как же нет? Есть я не мог, даже засыпал худо, а я тогда спал почти все время, только иногда просыпался. Вот проснусь, а заснуть не выходит. А то вдруг проснешься, а забыл, как что называется. Начнешь говорить, половины слов-то и вовсе нет. Это сейчас я умный, ну, почти умный, это я сейчас много слов вспомнил, а тогда больше забывал.

В другой госпиталь повезли, потом еще. Это уже тут было, на Плато нашем. Тут холодно, еды мало, я весь промерзал, как лужа зимой. До самых кишочков промерзал. От холодов, правда, мне полегчало. Ходить смог… Раз вышел на улицу. Смотрю кругом – все понимаю. Почти все слова помню, как что называется. Солнышко пригрело, люди ходят, литоморфовый плац растрескался, трава отовсюду торчит. Ли-то-мор-фо-вый… правильно сказал… Я смотрел-смотрел на зеленую траву, и мне все так пронзительно стало, какая-то стенка разломалась, я как будто через прозрачную стенку на все смотрел, а тут она сломалась. Мне сказали: «Идешь на поправку, скелет». Ладно, хорошо. Сказали: «Будешь убирать везде в госпитале и еду помогать готовить». И я так и делал. Я стал вялый, слабый, хуже, чем раньше. Все хихикали надо мной. Многие приходили и обижали меня. Еды стало очень мало. Меня хотели выписать… угнать из госпиталя – вот что они хотели. Пришел один и говорит: «Завтра отправишься в строй, солдат. Цени, парень, из всей роты один ты живой остался! Пришла пора отомстить за боевых товарищей». Я застыл, сразу понять не мог – сложно сказали, а потом сделалось мне скучно и тоскливо. Зато потом другой вошел и говорит: «Отцепись от него. Куда ему служить, несчастному дураку! Будет тут у нас помогать по хозяйству, лишние рабочие руки пригодятся». Они двое ссорились, а я только сказал: «Я не дурак», – но они меня не услышали, громко ссорились. Меня там оставили. Тихо работал, спал, ел немного… много уже с тех пор не ел, с первого госпиталя много не ел, еда пропала. Но кормили меня все-таки.

А потом людей стало мало, и пищу не привозили. Зима, мороз, два раза шел град из красных градин, очень ядовитый… Больничные люди мне сказали: «Мы уезжаем, солдат, а тебя забрать не можем. Уходи, куда хочешь». Я спросил: «Куда?». Мне сказали, что не знают, просто надо уйти. Кормить больше не будут. Одежду мою старую отдали, она на мне болтается. Одна женщина мне банку с кашей дала и убежала. Вот я побрел. Кашу съел, ничего больше нет, мороз. Уже умирать собрался. Почти заснул на снегу. Просто лег и знаю: еще вечера не будет, а я уже умру.

Ужасно повезло мне, подобрал меня Лудаш. Сухарей дал немного, погрел в тепле. Какой хороший человек! Тогда Поселок маленький был, может, сорок населения… Нет, правильно: «сорок жителей». Я Лудашу вещи искал, которые могут гореть. Потом он меня научил, как еду находить в старых домах, которые развалились. Ой, тогда много кто от голода помер.

Город мне Лудаш показал. В Полсберг водил разок, потом там совсем нельзя стало бывать, сплошная отрава. Потом Капитан появился, и меня спросили: «Служил в армии?» – «Да». – «Пойдешь в дозор. Будешь рядовым добровольной стражи». Я сначала не хотел, но Лудаш сказал: «Лучше не спорь. Должен же ты кем-то быть! А сейчас ты, как дырявая половая тряпка – все просвечивает, тебя нигде не видно». И я согласился. Правильно Лудаш сказал, надо кем-то быть. Потом Капитан один раз объявил: «Давно у меня служишь, а все еще живой. Даю тебе звание капрала». С тех пор меня зовут Капралом. Так я тут и живу. Как маленькая собачка в углу.

И теперь я проснулся, потому что почуял приятный запах.

Гляжу: Огородник сидит на полу, пьет мое кофе, зараза, не спросившись. А на полу он сидит, потому что у меня всего одно место посидеть – хорошее старое кресло, правда, облезлое. И я на нем сижу.

– Ты чего мое кофе пьешь… без спросу?

– Я свой принес, не беспокойся. Кстати, доброе утро.

– Утро уже? Ай!

Сам свое кофе принес! Ну это он да-а-а…

Я встал, пошел, лицо умыл, руки умыл. Сон вроде бы и отскочил. Воды в умывальнике еще до половины осталось, хорошо, не надо топать с канистрами к олдерменову резе… резревуа… к железной здоровой штуке с водой внутри. Умывальник я у Протеза выменял. На старые военные сапоги.

– А зачем ты кофе принес, у меня же есть… Помнишь, я говорил тебе, Огородник?

– Помню. Но я пришел извиняться, Капрал. А это пустое дело – прийти извиняться и лопать хозяйские харчи. Я вижу, у тебя и так негусто…

– Не-ет! У меня две банки есть… – я помялся и для вежливости спросил: – Рыбу будешь?