Читаем Есенин полностью

Так или иначе, но факт остается фактом: Есенин оставляет женщину с маленьким ребенком без всякой материальной и моральной поддержки. (Правда, в будущем он будет время от времени что-то ей подкидывать.) Тот самый Есенин, который еще совсем недавно даже Пушкину не намеревался прощать его «цинизма». Но тогда Есенин был юношей, только мечтающим стать поэтом (имя таким — легион). Теперь — он это знает точно — он стал Поэтом. И он прекрасно отдает себе отчет в том, какую цену требует Лира. В письме Марии Бальзамовой в октябре 1914 г. (уже живя с Изрядновой) он четко формулирует: «Если я буду гений, то вместе с этим буду поганый человек». После 1915 г. никто уже не говорит о нем «чистый, светлый, нетронутая душа».

Безусловно, большинство читателей этой книги (особенно женщины, особенно побывавшие в шкуре Изрядновой) осудят Есенина. Что сказать на это? «Права суда над поэтом никому не даю. Потому что никто не знает. Только поэты знают, но они судить не будут […] художественный закон нравственному прямо-обратен. Виновен художник только в двух случаях: […] отказа от вещи (в чью бы то ни было пользу) и в создании вещи нехудожественной […] на Страшном суде совести спросится… […] Но если есть Страшный суд слова…» — это не мы говорим, это Марина Цветаева, для которой Есенин — «брат по песенной беде». Мы же скажем совсем другое: не связывайтесь, девушки, с поэтами. Вероятность того, что вам достанется Поэт с большой буквы практически равна нулю. И жертва ваша будет совершенно напрасна.

Судить человека можно за тот или иной выбор. Но у Есенина выбора не было. Не писать он не мог. «Наступить на горло собственной песне», как это якобы сделал Маяковский, тоже не мог. Слишком сильна в нем была «песня», слишком неудержимо рвалась наружу. Но тема утраченной юности, потери себя — станет одной из основных в его лирике.

К этому можно добавить: Есенину, с детства впитавшему в себя твердую крестьянскую мораль, прошедшему через увлечение толстовством, участнику рабочих митингов, было труднее отрубить в себе то, за что отвечают на суде совести. Поэтому он отрубит под корень. И заплатит за это дороже всех своих — быть может, не менее гениальных — современников. Но на Страшный суд слова явится безгрешным.

* * *

После отъезда из Москвы Есенин никогда уже не появлялся вместе с Анной Изрядновой ни в каком обществе. Большинство новых друзей даже не подозревали, что у него есть сын. Он не скрывал этого намеренно — просто были другие, более интересные разговоры. Родные Есенина знали и про Анну Романовну, и про Юрия. И по-видимому, отнеслись к нему как к внуку. Существует фотография молоденькой Шуры Есениной с маленьким Юрой на руках. Бывал Юрий Есенин[14] и в Константинове.

Анна Романовна всегда радовалась редким, неожиданным визитам Есенина. Что-нибудь попросить, начать какие-то расспросы, упрекнуть — такое ей и в голову не приходило. «Все связанное с Есениным было для нее свято, его поступков она не обсуждала и не осуждала. Долг окружающих по отношению к нему ей был совершенно ясен — оберегать» (Т. С. Есенина, дочь поэта). Он появлялся, когда ему это было надо, и всегда с уверенностью, что найдет здесь и стол, и кров, и понимание, и исполнение всех — даже самых диких — желаний. «В сентябре 1925 г. пришел с большим свертком в 8 часов утра, не здороваясь, обращается с вопросом: «У тебя есть печь?» — «Печь, что ли, что хочешь?» — «Нет, мне надо сжечь». Стала уговаривать, чтобы не жег, жалеть после будет, потому что и раньше бывали такие случаи: придет, порвет свои карточки, рукописи, а потом ругает меня — зачем давала. В этот раз никакие разговоры не действовали, волнуется, говорит: «Неужели даже ты не сделаешь для меня то, что я хочу?» И Анна Романовна, конечно, сделала.

Что — за три месяца до смерти — сжигал Есенин? Стихи, которыми он остался недоволен или которые боялся предать гласности? А может быть, какие-то письма, документы… никогда не узнаем, потому что, увы, — вопреки известному афоризму Булгакова — рукописи горят. У Есенина они горели очень лихо. Кое-что (и немалое количество) просто затерялось. В Полном собрании сочинений Есенина есть специальный раздел: «Утраченное и ненайденное» — 37 позиций, не считая писем и документов. Есенин не знал, что «позорно заводить архивы/Над рукописями трястись», но, в отличие от автора сей заповеди, всегда следовал именно этому принципу. Так, еще в 1916 г. сжег свою первую драму «Крестьянский пир», очень понравившуюся Андрею Белому. А в 1920-м, уезжая из Москвы, достал целую кипу рукописей и, отделив от нее треть (примерно листов 50), отдал на хранение своей знакомой Е. Р. Эйгес. Остальные две трети предназначались матери и сестре Кате. Е. Эйгес сумела сохранить только три листочка (с текстом стихотворения «Хулиган»).