Эрнст Генри вернулся в Англию в апреле через Бристоль, о чем Особый отдел Скотланд-Ярда незамедлительно донес в МИ-5. Через месяц, 27 мая 1943 года, один из офицеров британской контрразведки записал в его деле: «Меня информировали, что Ростовский улетел из Англии на самолете в СССР 4 января 1943 и вернулся через Каир и Гибралтар на самолете 27 апреля 1943 года. Он привез с собой два запечатанных пакета из народного комиссариата иностранных дел российскому посольству».

За ним так же внимательно присматривали — до самого его отъезда в Москву. 17 октября 1946 года в его дело положили очередную справку: «Берта Кларк позвонила в „Советские новости“ и говорила с Ростовским. Она спросила, может ли приехать, чтобы повидать его. Он согласился».

Сам Эрнст Генри писал: «В ноябре 1946 года был откомандирован в Москву, где стал работать редактором Советского Информбюро. Прожил около девяти месяцев в гостинице „Метрополь“, а затем стал жить по частному найму».

Последние сталинские годы

Какую Москву увидел Эрнст Генри? И в послевоенные годы жизнь здесь была много лучше, чем в других городах. Будущий крупный партийный работник Наиль Бариевич Биккенин, который приехал учиться в столицу, вспоминал: «После военных лет и трудной провинциальной послевоенной жизни Москва предстала перед нами, студентами из разных концов страны, как сказочный город, который многие из нас видели впервые. Впечатлял столичный быт: метро с его ослепительной чистотой, такая же и в дождь, и в снег улица Горького, „Елисеевский“ и другие центральные магазины, в которых было все, кроме киви… Обед в студенческой столовой обходился в несколько рублей, общежитие и транспорт были фактически бесплатными. Музеи, кино, театры — общедоступны (разумеется, если удавалось достать билеты). В общем и жить, и учиться было можно».

Но Эрнст Генри приехал в Москву из Лондона. Конечно, урожай послевоенного 1946 года был очень скудным на всем Европейском континенте. Затем последовала суровая зима. В Англии по карточкам выдавали меньше продовольствия, чем во время войны. Шутили: у Англии остались только два ресурса — уголь и национальный характер. И все же уровень жизни был не сравним. А главное — в Москве все непривычно! Характер и организация работы, взаимоотношения между людьми. Неприятно поражало чинопочитание, демагогия, лицемерие…

Эрнст Генри вернулся, когда идеологическое начальство провело крупные акции, определившие духовную атмосферу в стране. Именно в 1946 году были приняты вошедшие в историю постановления ЦК «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» (14 августа), «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» (26 августа) и о кинофильме «Большая жизнь» (4 сентября). В результате чудесную поэтессу Анну Андреевну Ахматову и прекрасного прозаика Михаила Михайловича Зощенко исключили из Союза советских писателей, а 2-ю серию фильма «Большая жизнь» запретили за «идейно-политическую порочность, фальшивое, искаженное изображение советских людей». Дело не ограничивалось одной поэтессой, одним прозаиком и одним фильмом. Это был урок остальным. Постановления ЦК перечеркивали надежды интеллигенции на то, что после войны настанут более свободные времена.

Когда-то Эрнст Генри прочитал в «Правде» восхищенные слова академика Алексея Дмитриевича Сперанского о Сталине: «Он не боится повторений. Мало того, он ищет их. Они у него на службе. Он, как гвоздем, прибивает к сознанию то, что является формулой поведения». Вбитые в голову гвозди избавляют от лишних мыслей и сомнений. Эрнст Генри увидел, что интеллектуальное пространство советской жизни сузилось до невозможности. Решительно все вокруг восторгались Сталиным! Как в ревущей от счастья толпе демонстративно отойти в сторону? Отстраниться? Сохранить хладнокровие? Скептически взирать на стоящих рядом?

Кто не жил в тоталитарном обществе, тот не поймет, насколько это страшно — оставаться иным, чем остальные. Человек сидит на партсобрании, слушает радио, читает газеты — и что он видит? Лицемерие и откровенное вранье. И что он делает? Он приспосабливается. Отсюда цинизм, голый расчет, равнодушие и двоемыслие. Такого целенаправленного воздействия на личность в условиях полной изоляции страны никогда и нигде не происходило.

Замечательная поэтесса Ольга Федоровна Берггольц, чей талант вдохновлял ленинградцев в дни блокады, с ее обостренным чувством справедливости укоряла себя:

Эрнст Генри ощущал себя неуютно. Старался приспособиться. Привыкнуть. Это оказалось не просто. Неожиданно возникли трудности с работой. Обратился к руководителю Совинформбюро Лозовскому:

«Соломон Абрамович!

Я не хочу докучать Вам личными разговорами и поэтому пишу Вам.

Я не могу стать старшим редактором или заместителем тов. Кулагина. Согласиться на это мне не под силу.