Начиная с Польской кампании 1939 года немецкое командование приписывало свои успехи «революционной динамике Третьего рейха и партийному руководству». Кинематографисты показывали войну машин, в которой Германия неизменно берет верх. Главнокомандующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич хвастливо заявлял: лучшие в мире солдаты сражаются лучшим в мире оружием, изготовленным лучшими в мире рабочими. Имперский министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс упростил формулу: «Лучшему солдату — лучшее оружие».

Акцент делался на превосходстве немецкого солдата. Для Гитлера победы вермахта были подтверждением его личного гения и очевидного величия германской расы. И вдруг Красная армия, которую он считал раздавленной, победоносно наступает. Авантюризм Адольфа Гитлера, его беспримерная наглость и самоуверенность помешали ему понять, что эту войну Германия выиграть не может. Территория, экономическая мощь и людские ресурсы Советского Союза были несопоставимы с немецкими. Немецкие планировщики исходили из того, что победа над Красной армией — дело нескольких месяцев. Французы в 1940 году не выдержали удара. В Берлине были уверены, что и русские быстро капитулируют. И ошиблись. Советский Союз, располагая несравнимо большим потенциалом и пространством для маневра, выстоял.

За три дня наступающие советские войска окружили 17 дивизий 6-й немецкой армии и 5 дивизий 4-й танковой. Ошиблась и советская разведка: в котле оказалось вдвое, а то и втрое больше немецких войск, чем предполагали.

Немцы сражались упорно. Суровая зима — морозы до 32 градусов, сильные ветры с метелями — для советских войск была столь же тяжелой, как и для немцев: войска располагались в открытой степи. Окруженные под Сталинградом немецкие части были обречены. Но Гитлер запретил прорываться из окружения и требовал от солдат вермахта «фанатического сопротивления»:

— Во главе рейха стоит человек, который знает только один принцип — бить, бить и снова бить! Исход борьбы решит тот, кто нанесет последний удар. В моем лице они имеют противника, который вообще не знает слова «капитуляция»! Моей привычкой всегда было — еще когда я был ребенком — оставлять последнее слово за собой!

В конце января 1943-го Паулюс все-таки попросил разрешения капитулировать. Гитлер телеграфировал: «Запрещаю. Армия удержит свои позиции до последнего солдата и своей героической стойкостью внесет незабываемый вклад в дело обороны».

После Сталинграда рейх был обречен. Последние битвы Второй мировой стали для немцев самыми кровавыми. Поражения 1944 года обошлись Германии почти в 2 миллиона человек убитыми. За первые пять месяцев 1945-го погибли еще почти полтора миллиона немцев. Это не считая жертв среди мирного населения.

На следующий день после окончания Сталинградской битвы, 3 февраля 1943 года, самый яркий публицист Великой Отечественной Илья Эренбург, статьи которого на фронте читали и перечитывали, писал в «Красной звезде»: «Немцы называют окружение „котлом“. Что же, большой сталинградский котел откипел. Но немцам теперь приходится привыкать к окружениям: котлов и котелков довольно много, и в каждом из них варятся немцы. Мы теперь тоже кое к чему привыкли: мы привыкли бить немцев оптом, и это дело мы доведем до конца».

Возвращение в Москву

Красная армия наступала, ситуация менялась к лучшему. Нормальная жизнь восстанавливалась. Высокое московское начальство пожелало взглянуть на руководителя лондонского бюро Совинформбюро. Эрнст Генри вспоминал: «В 1943 году приезжал на несколько месяцев в командировку в Москву по линии Совинформбюро». Он побывал и у собственного начальства в Совинформбюро, и в Наркомате иностранных дел, и во Всесоюзном радиокомитете. Среди прочего предложил развивать сотрудничество с Би-би-си. К нему прислушались. Московское радио записывало программы на английском языке, и Би-би-си транслировало их на весь мир.

Эрнст Генри увидел Москву военную. Как только отогнали немцев, жизнь в столице стала входить в обычную колею. Но людей в городе было маловато. Эвакуировавшимся в 1941-м москвичам для возвращения требовалось специальное разрешение. Если кто-то приезжал самовольно, ему не выдавали карточек и не восстанавливали прописку. Без карточек нельзя было прожить, а без прописки — вообще находиться в столице.