Читаем Эрнст Генри полностью

Он приглашал в редакцию Эрнста Генри, обсуждал интересные темы, заказывал статьи. Германские темы его особенно интересовали. Эрнст Генри по собственному опыту знал: если Сырокомскому приносили статью, он читал и сразу отвечал — «печатаю» или — «не пойдет». Выражений: «Надо подумать, посоветоваться с товарищами, позвоните на той неделе» — не признавал. Сам читал принесенную в редакцию рукопись, если нравилась — отправлял в набор и ставил в ближайший номер. Ответственности не боялся. От своего слова не отступал. Сотрудников в обиду не давал.

Как и другие авторы «ЛГ» Эрнст Генри убедился: к Сырокомскому можно прийти с любой заботой. Пообещает помочь — сделает. Талантливого работника он принимал на работу, какие бы опасные пункты ни находили в анкете бдительные кадровики. Эрнст Генри тоже слышал ходившие по Москве разговоры: Сырокомский получил в ЦК карт-бланш — берет, кого считает нужным, и все печатает…

«Сколько помню Виталия Александровича, благородство его никогда не покидало, — вспоминал литературный критик Геннадий Григорьевич Красухин. — Он не любил трусов. Он терпеть не мог бездельников, от которых избавлялся без сожаления, мог сухо и даже раздраженно говорить с проштрафившимся сотрудником. Но если уж взялся кого-то защищать!..»

Чиновники с недоумением наблюдали за новым редактором: отчего он такой смелый? Пожимали плечами: кто-то за ним стоит. И не связывались с напористым и энергичным редактором. А его сжигало страстное желание сделать газету лучшей в стране. «Что может быть прекраснее для газетчика, — говорил он, — чем сознание, что ты влияешь на жизнь, что может быть прекраснее для редактора, чем длинные очереди к газетным киоскам за твоим детищем!»

Появилась искренняя и острая публицистика, и началась эрозия единого идеологического пространства. Догмы рушились быстро. Осмелев, люди говорили что думали, высказывали наболевшее. Журналисты бросались на защиту обиженных и пострадавших, ставших жертвами бездушного бюрократического аппарата. Они хотели помочь и стране, и отдельному человеку.

Эрнсту Генри было интересно в этом коллективе. Он отказался от псевдонимов, под которыми печатался в других газетах и журналах, и вновь подписывался: Эрнст Генри. В «Литературной газете» он стал самим собой. И статьи его были событием для читателей.

Я вырос в окружении людей, которые делали «Литгазету» и рассматривали работу в журналистике как миссию, как возможность помогать людям и влиять на развитие общества. Я видел, что они буквально живут газетой. И в выходные дни работа не прекращалась. Собирались у кого-то дома, часто у нас, и обсуждали следующий номер. Так придумывались темы будущих статей и очерков. Так рождались рубрики. Знаменитую рубрику «Если бы директором был я» придумали на моих глазах. Хотели назвать иначе: «Если бы министром был я», но поняли, что не получится…

Незримые, но реально существующие рамки возможного иссушали мозг: надо было придумать способ их обойти. Самые острые очерки обкладывали цитатами из выступлений Брежнева или резолюций очередного партсъезда.

В позднесоветские времена общество желало понять, что происходит и как быть? Поэтому с наслаждением читали огромные по нынешнем временам полосные материалы. И сожалели: отчего так коротко! Статьи Эрнста Генри были объемными. Мыслящая часть страны нуждалась в интеллектуальной подпитке.

«„ЛГ“ активно влияла на жизнь, и читатели это сразу почувствовали, — вспоминал Виталий Сырокомский. — Если в 1966 году наш тираж составлял около 400 тыс. экземпляров, то уже на 1968 год подписка возросла до 800 тыс., а на 1969-й — до миллиона. На стене четвертого этажа, у кабинета главного редактора, появился огромный плакат: „Есть первый миллион!!!“».

Но мало кто в редакции не знал, какой крови стоило это увеличение тиража. Многоопытный помощник Брежнева А. М. Александров-Агентов назвал «Литгазету» «клапаном на перегревшемся паровом котле». Но ЦК бдительно следил за клапаном и старался постоянно регулировать его работу.

Подписывая в печать свежий номер с острой статьей, Сырокомский ставил на кон свою карьеру. До поры до времени даже большим начальникам нравился неугомонный редактор, который делает хорошую газету. Им же тоже хотелось почитать что-нибудь интересное. Но наступит момент, когда его принципиальность дорого ему обойдется… Помню, сколько раз он приходил домой в предынфарктном состоянии, когда его вызывали на Секретариат ЦК за очередную резкую статью и грозились снять с работы. И сняли в конечном счете, лишили любимого дела, по существу сломали жизнь.

Никакая власть не хочет, чтобы люди знали о ее ошибках, промахах, некомпетентности и непрофессионализме. И если нет независимых от власти газет и телевидения, то страна ничего и не узнает. Когда у человека есть два глаза, он даже не подозревает, что этот оптический плюрализм позволяет ему видеть мир таким, какой он есть. Те, кто в силу несчастного случая лишился одного глаза, знают, как мгновенно и безнадежно искажается мир…