Читаем Еретик полностью

На следующий день, когда беглецы, державшиеся на взгорье, подальше от долин и дорог, взобрались на очередной холм, издалека донесся какой-то грохот. Сперва он принял этот звук за удар грома, однако звук был странный – одиночный хлопок без раскатов, да и грозовой тучи на западе не было видно. Но когда громыхнуло во второй, а в полдень и в третий раз, Томас понял, что это пушка. Ему уже доводилось видеть пушки, но в целом они еще оставались редкостью, и он забеспокоился за своих друзей в замке. Хотя кто знает, друзья ли они теперь.

Он прибавил шагу, двигаясь теперь на север, к Кастийон-д’Арбизону, но всякий раз, когда они приближались к открытой долине или к другому месту, где всадники могли устроить засаду, приходилось проявлять крайнюю осторожность. В тот вечер он подстрелил косулю, но и ему, и его спутникам пришлось ограничиться кусочком сырой печенки, потому что развести костер они побоялись. В сумерках, когда Томас нес в лагерь косулю, он увидел на северо-западе облако дыма и понял, что дым этот пороховой, след пушечного выстрела. Раз так, они находились почти у цели, что требовало особой бдительности. Полночи Томас нес караул сам, а потом разбудил себе на смену Филена.

Утром шел дождь. Коредоры промокли, замерзли, проголодались, и Томас попытался приободрить их тем, что тепло и еда уже недалеко. Правда, враг тоже находился поблизости, так что идти приходилось с оглядкой. Боясь, как бы тетива не размокла и не ослабла, он не решался оставлять лук натянутым, а без стрелы на тетиве чувствовал себя словно голым. Пушка, стрелявшая каждые три или четыре часа, громыхала все громче, а сразу после полудня лучник услышал последовавший за выстрелом удар снаряда о камень. Однако потом, когда дождь наконец перестал, он поднялся на возвышенность и с огромным облегчением увидел, что на высоком флагштоке главной башни, пусть промокший и потускневший, по-прежнему висит флаг графа Нортгемптонского. Безопасности ему это, конечно, не гарантировало, но позволяло надеяться на поддержку английского гарнизона.

Теперь они подошли уже близко, а это грозило опасностью. Хотя дождь прекратился, почва под ногами была скользкой, и, спускаясь по крутому лесистому склону к огибавшей подножие замка реке, Томас дважды упал. Он думал проникнуть в замок знакомым путем, перебравшись через мельничную запруду, но, добравшись до подножия склона, где деревья подступали к пруду, он увидел, что его опасения, увы, оправдались. Враги уже поджидали его, ибо на пороге мельницы стоял арбалетчик. Человек в кольчуге стоял на крыльце под соломенным навесом, укрывшись под ним от лучников на крепостных стенах, хотя когда Томас поднял глаза на холм, то никаких лучников там не увидел. В городе наверняка находились арбалетчики, готовые стрелять в каждого, кто окажется на виду.

– Убей его!

Женевьева, пригнувшаяся рядом с Томасом, тоже разглядела одинокого стрелка на том берегу.

– Убить? И предупредить остальных?

– Каких остальных?

– Он там не один, – сказал Томас.

Он рассудил, что мельник с домочадцами, должно быть, ушли от греха подальше, поскольку желоб был опущен и колесо не вращалось, однако осаждающие не доверили бы охрану пути через запруду всего лишь одному человеку.

Скорее всего, там находилось не меньше дюжины людей. Первого он мог застрелить без труда, но тогда остальные принялись бы стрелять из дверей и обоих окон, выходивших на реку, отрезав ему путь через запруду. Долгое время он пребывал в молчаливом раздумье, а потом вернулся к Филену и коредорам, прятавшимся выше по склону.

– Мне нужны кремень и кресало, – сказал он Филену.

Коредоры вели кочевую жизнь, разводить костры им приходилось каждую ночь, так что огниво нашлось сразу у нескольких женщин, а у одной имелся даже кожаный мешочек, наполненный трухой из сушеного гриба-дождевика. Поблагодарив ее и пообещав за драгоценный порошок достойную награду, Томас пошел вниз по течению, пока не скрылся из поля зрения часового, стоявшего под мельничным козырьком. Там они с Женевьевой принялись собирать щепу, кору и свежие опавшие листья каштанов. Нужна была бечевка, и Женевьева выдернула нить из надетой под кольчугу рубашки. Томас разложил растопку на плоском камне, посыпал ее порошком и дал Женевьеве кремень и кресало.

– Подожди зажигать, – сказал он ей, опасаясь, что дымок, поднявшийся над облетевшими деревьями, насторожит людей по ту сторону реки.

Плотные полоски коры Томас обернул вокруг широкого наконечника стрелы. На это ушло время, но зато в результате головка стрелы превратилась в плотную связку щепы и коры, которую он обмотал большими листьями. Огненная стрела должна хорошо гореть, и листья должны были защитить пламя, чтобы оно не погасло в полете. Он смочил листья в лужице, поместил их поверх сухих прутиков, обвязал ниткой, потряс стрелу и, убедившись, что все закреплено надежно, велел Женевьеве зажигать.