Здесь на мгновение средневековый поэт использовал латинский язык так же благородно, как и сам Вергилий. Но раз христианин, то всегда христианин. Хильдеберт находил больше утешения в Иисусе и Марии, чем в Юпитере и Минерве; а в одной из поздних поэм он безукоризненно отверг древние святыни:

Со времен Фортуната ни один латинянин не писал таких стихов.

II. ВИНО, ЖЕНЩИНА И ПЕСНЯ

Наши знания о языческих или скептических аспектах средневековой жизни, естественно, фрагментарны; прошлое не передалось нам беспристрастно, разве что в нашей крови. Тем более мы должны восхищаться либеральностью духа — или общностью наслаждения, — которая побудила монастырь Бенедиктбойерн (в Верхней Баварии) сохранить рукопись, вышедшую в 1847 году под названием Carmina Burana (Beuern Poems) и являющуюся сегодня нашим главным источником поэзии «странствующих ученых».‡ Это были не бродяги; некоторые из них были монахами, бродяжничавшими в своих монастырях, некоторые — священнослужителями без работы, большинство — студентами, направлявшимися, часто пешком, из дома в университет или из одного университета в другой. Многие студенты по пути останавливались в тавернах; некоторые пробовали вина и женщин, изучали незапланированные предания. Некоторые сочиняли песни, пели их, продавали; некоторые оставляли надежду на церковную карьеру и жили от пера до рта, посвящая свои поэтические способности епископам или лордам. Они трудились в основном во Франции и западной Германии, но, поскольку писали на латыни, их стихи приобрели международную популярность. Они претендовали на существование организации — Ordo vagorum, или гильдии странников; в качестве ее основателя и покровителя они придумали мифического раблезианского персонажа, которого они называли Голиас. Уже в X веке архиепископ Вальтер Сенский разразился яростью против скандальной «семьи Голиаса», а в 1227 году церковный собор осудил «голиардов» за исполнение пародий на самые священные песни литургии.6 «Они ходят на людях голыми», — заявил Зальцбургский собор в 1281 году; «они лежат в печах, часто посещают таверны, игры, блудницы, зарабатывают свой хлеб пороками и упорно держатся за свою секту».7

Нам известны лишь некоторые из этих голиардических поэтов. Одним из них был Хью или Гуго Примас, каноник в Орлеане около 1140 года, «мерзкий тип, обезображенный лицом», — говорит соперничающий с ним писец,8 но прославившийся «по многим провинциям» за свое остроумие и стихосложение; он умирал от некупленных стихов и разражался гневными сатирами на церковных богачей; человек большой эрудиции и мало стыда, он писал грубые непристойности в гекзаметрах, почти таких же целомудренных, как у Хильдеберта. Еще более знаменитым был тот, чье имя утеряно, но кого его поклонники называли Архипоэтом, Архипоэтом (ок. 1161 г.), немецкий рыцарь, предпочитавший вино и чернила мечу и крови и живший на случайные пожертвования Райнальда фон Дасселя, избранного архиепископа Кельна и посла Барбароссы в Павии. Райнальд пытался его перевоспитать, но поэт отступился, написав одно из самых знаменитых средневековых стихотворений — «Исповедь Голиафа», последняя строфа которого стала любимой песней для попойки в немецких университетах.