Читаем Елизавета I полностью

В феврале 1572 года между Англией и Францией был подписан договор в Блуа, являвшийся предварительным соглашением к брачному контракту английской королевы. Это было также оборонительное соглашение, направленное против Испании; обе его стороны были обязаны оказывать друг другу военную помощь в случае вторжения третьих государств и воздерживаться от вмешательства в шотландские дела. Это был настоящий триумф дипломатии английской королевы и, что также немаловажно, в этом договоре игнорировалось существование ещё одной персоны, чья мать принадлежала к роду Гизов; её продолжали держать в заточении в Англии, а она по-прежнему тщетно писала Екатерине письмо за письмом, напоминая, что та намеревается женить своего сына на самозванке, отлучённой от церкви.

Страхи Елизаветы улеглись после того, как в Нидерландах опять вспыхнуло восстание против испанского владычества, ещё более яростное, чем прежнее. Ранее Елизавета дала у себя в стране убежище сотням фламандских беженцев, которые по большей части были искусными ремесленниками и положительно влияли на английскую промышленность; теперь она разрешила тем из них, кто пожелал, отправиться сражаться за родину и одновременно выразила своё сожаление по поводу нидерландского бунта испанскому послу, обещая соблюдать полный нейтралитет.

Вновь её политика оправдала себя; это была осторожная политика, целью которой было причинить испанцам как можно больший ущерб без прямого военного вмешательства. Елизавета была намерена во что бы то ни стало избежать войны с Испанией, но между тем молодого французского короля удалось убедить, что настало время выбить войско герцога Альбы из Нидерландов и подчинить эту страну французской короне. Его советником был вождь гугенотов Колиньи, который желал начать религиозную войну во имя своих единоверцев-протестантов, и впервые сын Екатерины Медичи не послушался её совета.

Снедаемая опасениями за своё влияние на сына и страхом за свою власть, королева-мать решила убить своего соперника, пока он и главы знатнейших гугенотских семейств ещё не покинули Парижа.

Елизавета совершала верховую прогулку, когда курьер доставил ей донесение о Варфоломеевской ночи, присланное английским послом из Парижа. Она остановила коня, взломала печати и медленно прочла депешу. Первым чувством, которое она испытала, был ужас, а затем — изумление: неужели Екатерина Медичи, чей ум она искренне уважала, могла совершить такую вопиющую ошибку? Организованное ею покушение на Колиньи закончилось провалом; его не убили, а только ранили, и, чтобы замести следы и избежать мести гугенотов, королеве-матери ничего не оставалось, как перерезать их всех в течение суток после неудавшегося убийства. Стиль, которым была написана эта депеша, вполне соответствовал её содержанию. Елизавета знала своего посла во Франции; его звали Фрэнсис Уолсингем, и он принадлежал ко всё увеличивающейся в числе секте реформаторов-пуритан, к которым она испытывала инстинктивную неприязнь. Уолсингем был большим ненавистником католиков, чем даже Сесил, и, описывая во всех подробностях чудовищные зверства, которые совершались в Париже в тот день, он не пощадил чувств своей королевы. Мужчин, женщин и детей, даже грудных младенцев вытаскивали на улицу и безжалостно убивали; их дома грабили и сжигали, по улицам города текли потоки крови, а по Сене плыли сотни изуродованных трупов. За эту резню, которую Уолсингем именовал величайшим преступлением после распятия Христа, несли ответственность не только королева-мать, её сын и придворные; их примеру последовала парижская чернь, а за ней и все французы. Жители всех городов и деревень резали гугенотов. Уолсингем называл Екатерину Медичи антихристом в женском обличье и предсказывал скорую гибель народа, показавшего себя способным на подобные злодеяния. Однако, по мнению Елизаветы, негодование настолько застило Уолсингему глаза, что он не сумел разглядеть главного. Общественное мнение, возмущённое происшедшим, заставит её прекратить переговоры о браке с французами. Елизавета ехала шагом, держа депешу в руке, и один из спутников спросил, что в ней написано. Они понимали: если королева приказала возвращаться с прогулки раньше времени, значит, это что-то серьёзное.