— Я знаю теперь все, все, сын мой Медард! Снова называю тебя так потому, что ты поборол искушение, выпавшее на долю тебе, несчастному, достойному всякого сожаления юноше. Иди, Медард! Лишь она, она одна, которая да будет нашей заступницей у престола Божьего, чиста от греха. Разве я сама не стояла на краю пропасти, когда, полная мыслей о земных радостях, собиралась предаться убийце? Да и после того, сын мой Медард, я часто плакала преступными слезами в одинокой келье, вспоминая о твоем отце. Иди, возлюбленный сын Медард! Из моей души исчезло теперь последнее опасение, что я, быть может, по собственной вине, воспитала в тебе преступного грешника.

Леонард, очевидно, открывший игуменье все, неизвестное ей из моей жизни, доказал мне своим обращением, что прощает меня и предоставляет судить мои поступки Всевышнему, перед которым я предстану на Страшном Суде. Порядки в нашем монастыре не переменились, и я по-старому вступил в число братии. Однажды Леонард сказал мне:

— Мне хотелось бы наложить на тебя, брат Медард, еще одну епитимию.

Я смиренно осведомился, в чем она будет состоять.

— Напиши, — сказал игумен, — правдивую историю твоей жизни. Ты не должен при этом упустить ни одного как замечательного, так и незамечательного события — особенно из того, что случилось с тобой в суетной мирской жизни. Воображение снова перенесет тебя в мир. Ты еще раз переживешь печальные и радостные события твоего прошлого. Возможно даже, что минутами ты будешь видеть перед собой Аврелию не как инокиню Розалию, приявшую мученическую кончину. Во всяком случае, если злой дух совершенно утратил власть над тобою, если ты вполне отрекся от земных помыслов, то ты будешь парить над твоим прошлым, и впечатления, вызванные в тебе воспоминаниями, не оставят после себя никакого следа в твоем сердце.

Я исполнил приказание настоятеля. Ах! Все случилось именно так, как он предсказывал. Когда я составлял свое жизнеописание, в моей душе бушевали горе и блаженство, ужас и радость, страх и восхищение! Ты, который прочтешь когда-нибудь эти записки, вспомни, что я говорил тебе о лучезарной поре моей любви, когда в реальной жизни вставал передо мной образ Аврелии. Есть радости превыше земных, обыкновенно уготовляющих лишь гибель легкомысленному и слабому человеку. Этими неизреченными радостями ознаменовывается высшая лучезарная пора, когда недосягаемая для земных желаний возлюбленная, словно небесный луч, зажигает в сердце все возвышенное, благословенно спускающееся из Царства Любви к ничтожеству земного человека. Эта мысль ободряла меня, когда при воспоминаниях о лучших минутах, подаренных мне жизнью, горячие слезы текли из моих глаз и давно закрывшиеся раны начинали опять сочиться кровью. Ах, я знаю, что, пожалуй, даже в час моей кончины врагу человеческому дана будет еще власть мучить грешного монаха. Но я без страха и с нетерпением жду мгновенья, когда мне дозволено будет покинуть землю. Ведь это мгновенье окажется исполнением всего, что обещала мне, умирая, Аврелия — сама святая Розалия. Молись, непорочная девственница, молись за меня в грозный час, чтобы власть ада, которой я так часто подчинялся, не овладела мной и не увлекла меня в пропасть вечной гибели!

Дополнение, сделанное отцом Спиридионом, библиотекарем Капуцинского монастыря в Б