<p>XLVII</p>

В такие времена у многих вместо сердца печень.

В такие времена кровопийцы выходят на дорогу, выживают те, кто опасней.

Сколько помню себя, я всегда ценил способность пойти в отказ и оказаться там, куда зовет открытая страница, например в капле дождя над иерусалимским июнем.

Еще мне нравится алхимия – она приучает видеть вещи нагими, приучает к терпению, с каким рождается будущее из сплава прошлого и настоящего.

Если бы мне пришлось разговаривать с духами и быть услышанным, я бы спросил духа Льва Толстого, в самом ли деле литература существует.

Иногда мне представляется, что кто-то в зимнюю блокаду мог бы согреться у печки, где горят мои книги, и от этого мне становится тепло.

Однажды я плыл на байдарке по Оке, и на середине реки лодка дала течь.

В байдарке лежал рюкзак с черновиком одного романа, который я собирался завершить на речном острове.

Но мы с литературой добрались до берега.

Потом мне иногда снилась река, полная чернил забвения.

Я бросил на полдороге тот роман, после потопа, и не жалею.

Та забытая книга мне тоже иногда снится.

В ней так много персонажей, что она иногда зовется театром.

Иногда во сне я вижу себя подметающим подмостки.

На них много чего можно найти – монеты из будущего, осколки настоящего, будто разбилась чаша с цикутой.

Иногда я нахожу письма – и тогда замираю над ними, не решаясь прочитать.

Письма написаны химическим карандашом, и там, куда капнули слезы, я вижу расплывшиеся чернильные пятна.

А иногда за окном разворачивается буро-стальная река, по которой плывут слова.

Больше всего я люблю оставаться на холме, полном вывернутого наизнанку воздуха.

К вечеру хор кузнечиков звучит стройней.

Изредка я спускаюсь с холма, чтобы прикупить в соседнем поселке бутылку кефира, полбуханки черного и горсть фруктового сахара.

В остальном – обычные радости, заботы и тоска.

Все это поглощает мои дни, как огонь в буржуйке – страницы.

Наверное, это все, что я могу сказать.

Кроме того, что река иногда говорит со мной.

Она говорит: «Никогда не забывай, помни изо всех сил».

Она говорит: «Внимай каждой детали».

Сегодня утром я слышал щегла.

Нет голоса птицы, с которым можно сравнить его пение.

<p>XLVIII</p>

Пусть алфавит продолжит восприниматься ступенями выхода.

Линии на руке пусть исчисляют послание к бессмысленным звездам.

Только небу приходится его видеть, точно оно видит георисунки Наски.

Ни одна гадалка еще не сумела мне завести ладонь под очи.

– Одка, одка, цигареты, цигареты, – кричали цыганки на платформе станции Бельцы в 1993 году.

Тогда мосты через Днестр перестали восприниматься как средства переноса тел над временем.

Тогда дорога равнялась дождю и жемчужному свету над ней после ливня.

Кадр за кадром тогда я шагал по грунтовкам, вдыхая утяжеленный пылью воздух, помещаясь в проект видения вещей, внимая исподволь логике руки, которая держала над горизонтом валдайский колокольчик святой коровы, заблудившейся в пагоде своего позвоночника.

Дожди и тучи в те времена составляли помутневшую линзу – чашу пророчеств, стоящую на самом краю зрачка.

От некоторых встречных я слышал: «Да, это возможно».

Иногда эти слова и сейчас повторяются эхом.

А иногда стоишь растерзанный, с альпийской палкой в руке, и не знаешь, куда дальше идти или спускаться.

И стоит только всерьез задаться вопросом, как сонмы эриний слетаются, чтобы отговорить.

Как же прихотливо и вкрадчиво звучит призыв снова научиться жить.

Судьба напоминает замкнутую кривую, сквозь которую проходит солнце.

Стол покрыт камчатной тканью, на нем бокал вина, чаша с виноградом.

Окно, распахнутое в сад, только что омытый ливнем.

Первые птицы, отряхнувшись от капель, подают голоса.

Ее лицо, наклоненное влево, она рассеянно смотрит на мокрые яблони, вишни.

Нет ничего того, о чем мечталось, есть только покой.

Все начала приводят по той линии судьбы к началу.

Будущее не существует, если его назвать.

На столе появляется гранат шаровой молнии и выплывает в окно, чтобы исчезнуть.

От калитки слышатся детские голоса, и ее лицо просыпается.

Бесстрашно.

<p>XLIX</p>

Недавно я закончил книгу об иной вселенной.

Она оказалась настолько неподъемной, что я не могу от нее никуда двинуться.

Смысл тоже обладает гравитационными свойствами – книга легко может искривлять не только луч света, но и мировые линии истории.

В этой новой книге тоже есть Транссибирская магистраль – мой позвоночник, в котором растворились поезда веков.

Еще в той вселенной есть город, по которому бродит рыжий лев, загоняющий прохожих на ограды.

И кружат над головой тучи чаек, роняющих помет и облака перьев.

Что касается войн, мне хватило одного льва, шатающегося по полупустынному городу.

Что касается философии, то ее образовалось пока немного – все тот же океан, все тот же дух, носящийся над водами в поисках спасительного слова.

Что до образов – их тоже нехватка, во всяком случае, они не толпятся в моей голове, их зверинец мне известен поголовно.

Разумеется, и ковчег был мной построен на всякий случай.

Проблема разума и тела в этой вселенной решена – многие в ней думают руками.

Музыка? Ею полна стратосфера.