В детстве мы с отцом приходили к ней каждое лето, приносили розы и подновляли черной краской надпись, вырывали верблюжью колючку, солодку, снимали улиток с мрамора.

Солодка – «сладкий корень»: однажды я по привычке очистил ее корень и хотел разжевать, но отец меня остановил: «Только не на кладбище».

И вот спустя двадцать лет я снова здесь.

Я снова выдираю кусты солодки, на которых крепится новый прах – истлевшие пластиковые пакеты, рассыпающиеся в пальцах, их нельзя поэтому снять целиком.

Они треплются на ветру – прах новейшего времени, – в моем детстве его еще не было.

Да, самое неустранимое во Вселенной – то, что нельзя уловить, но то, что обладает сознанием.

Как, например, книги, о которых Вселенная думала веками.

Или – поезда, полные золота мыслей о пространстве.

Уходя от деда, я снял с руки и закопал на его могиле свои часы.

Что может быть прекрасней такого подарка археологу, такой законсервированной эпохи.

Когда-то императоры уносили в свои могилы жен, солдат, коней, вино и масло.

Но я подумал тогда, что время – самый нужный припас, который понадобится деду, когда он воскреснет.

<p>XLIV</p>

<p>XLV</p>

Перевезем язык через забвение.

Я давно пишу на мертвом языке.

Читаю сейчас «Анну Каренину» на бортике миквы среди руин на окраине Иерусалима.

Да, в жарком июле есть особенная святость – не та, когда кутаешься от зноя в чернозем.

Свои мосты мы сожгли.

А некоторые остаются на этих пылающих синусоидах меж берегов.

Мне поздно перенимать обычаи и манеру одеваться.

Поэтому я предпочитаю писать на мертвом языке.

Тем более на нем писали так много моих героев.

Они исчезли, но их воображение осталось.

В него помещаются эти буквы и слова.

Все в языке подчинено поэзии, включая суффиксы и знаки препинания.

Так странно сознавать это, будто в языке есть своя лестница к Богу.

Есть в языке и война: напиши это.

Что есть поэт, как не пчела-царица, привлекшая к себе рабочих пчел, которые собирают для нее библиотечный нектар?

В лесу поэзии есть дрозд, чья трель делает вас слепым внезапно.

И тогда вам начинают сниться сны китов.

В лесу поэзии есть дрозд, чья трель выбрасывает вас на берег озера Ванзее под окна виллы «Марлир».

В лесу поэзии есть дрозд, чья трель переводит вашу жизнь в разряд страницы.

Каково это – говорить всю жизнь на языке, в котором нет буквы «м»?

А ведь некоторые из тех, что были встречены в жизни, находились под этим заклятием.

Каково жить чучелом языка?

Все в той или иной мере родились на острове, который еще не был открыт.

Единственное, что о нем известно: на клочке этой земли растут деревья, плоды которых излучают тьму таинственного стихотворения.

Многие пытались подобрать к нему ключ.

Только не все возвращались, объевшись этих плодов.

Однажды и я откусил кусочек.

В результате я написал книгу о музыкальных инструментах, в которых вместо струн были натянуты человеческие жилы.

Костры мыслей наполняли звуки этих инструментов.

Сегодня четверг в буковом лесу, где каждый лист – страница «Анны Карениной».

Мне каждый придется прочесть.

<p>XLVI</p>

Слабость человека может сравниться только с его алчностью.

Когда приходит время отдавать, он удивляется так, будто только что родился.

И тогда он кричит, но другие слышат лишь шепот.

Но и шепотом можно заклясть полмира.

Однажды так и случилось.

Однажды я проснулся в Риме после долгого-долгого сна.

Еще не вполне понимая, где нахожусь, спустился на улицу в кафешку, чтобы выпить доппио с сигаретой.

И вот когда я вглядывался вниз по улице, ведущей к Колизею, после первого глотка кофе, после первой затяжки, – я вдруг прошептал одно тайное заклятие, суть которого: «Все дело в красоте».

И это сработало.

Потом я бродил по городу, рассматривая то и это, заходил в церкви, бросал монеты в светильник, возвращался за полночь по старым трамвайным путям, озираясь на остывающий город, дивясь силуэтам пиний и триумфальных арок, каким-то руинам, сквозь которые виднелась взошедшая над горизонтом Венера.

Немота – вот так бы я назвал главное свойство мироздания, пустившего меня заново поозираться на звезды, на то, что впереди и позади.

Помню, как под аркой Тита утром я наблюдал дорожку муравьев – на булыжнике мостовой, видавшей колесницы и сандалии легионов.

Муравьи спешили куда-то в свое очередное миллионолетие.

И конечно, точно так же ползли и трудились над плевелами еще при Тите, эпоху которого не заметили подобно тому, как не замечают мои подошвы сейчас.

«Все дело в красоте», – снова мелькнуло у меня в мозгу, прежде чем мой взгляд перешел с муравьев на человека, протягивавшего мне запотевшую бутылку воды: «One Euro!»