Читаем Экстремист полностью

На этой оптимистической ноте совещание закончилось. Я предупредил группу — нас ждут великие дела в скором будущем. Однако никто не обратил на мои слова должного внимания. И правильно: день прожить — уже заслуга перед родиной.

Когда остался один, проверил содержимое сейфа. Вдруг случится мой околеванец,[20] комиссия вломится в шнифер, чтобы лучше узнать, чем жил и дышал покойник. И что же обнаружит? Пистолет «Стечкин», ржавый от праздности, три завалявшихся сухаря, пачку сахара, бумаги, место которым известно где, и, наконец, папочку. Кожаную, старую, как мир. Досталась она мне от отца. Он служил в ПГУ КГБ и погиб в Африке. Это было так давно, что иногда кажется — его не было, моего отца. Но есть я и эта папочка. Старенькая, треснутая, очень удобная. Можно хранить не только документы, есть секретка для тига — финского ножа.

Вот и сам ножичек. Тонкий, из легированной, крупповской стали. Моя детская мечта в детстве. Я повертел мечту в руках. Умели раньше работать вещицы. Для дипломатических переговоров. Пришел, скажем, на встречу с такой папочкой — слово за словом, ах, вы не желаете выполнять наши требования. И вжиг — тиг в глаз и выноси готовенького на погост.

Еще я обнаружил вексель. Совершенно о нем позабыл. Бумага, обнаруженный между Моцартом и Сальери. Когда мне удалось дешифровать безумный ребус, загаданный пациентом казенного дома некто Смирновым.

Я рассмотрел банковский вексель — красивый, из плотной бумаги. С радужными цветами и печатями. С виньетками подписей. Самая размашистая и уверенная — банкира В.Утинского. И что мне прикажете с этой подтиркой делать?

Хотел разодрать, да руку мою задержал. Здравый смысл и наш Вседержитель. Куда торопиться, всегда успею совершить акт — акт вандализма. Не лучше ли посоветоваться с докой подобных вопросах? Кто у нас специалист? Конечно же, моя сестричка Анька. Кто еще? Главное, найти её в хорошем настроении. Весь удар шампанским она приняла на себя. Вместе с генералом Ореховым. Даже отказалась провожать девочку Нику, уехав в свои апартаменты. Лечится рассолом. Перегуляли, мадам-с. Вот что значит долгое воздержание. Уж как мы умеем кутить, никто более не умеет. Прожигать жизнь — наша национальная черта, не самая дурная, кстати.

Через час я и Анна (с телохранителями) уже катили по скоростной трассе. В белом автолайнере имени Людовига XVII. Я решил: самое лучшее лекарство от мигрени и перепоя — поездка на малую родину. Вдохнуть парного кизячку, наступить на куриный помет, потужится в дощатом нужнике, продуваемом летними ветрами — что может быть милее для души, измученной заморской шипучей дрянью? Ничего. И потом — надо взбодрить Полину перед запуском в жизнь нового человечка. Все эти мои аргументы оказались сильнее головных болей.

И мы помчались по отечественному бану: вперед-вперед, в чудесное прошлое, в сказочное детство, в душистое разнотравье, в чистые воды Истры.

Моя сестренка смотрела на поля, зеленеющие урожаем, на перелески и овраги, на выцветевший холст неба с каленой вечной печкой. Щурилась то ли от ветра, то ли от воспоминаний. Может, вспоминала себя: Аньку, девочку-ромашечку, сотканную из солнечного света и запаха трав. Как верно написал поэт: Фиалки цветут в полуденной тиши, Овечки идут в зелены камыши. У ручья трели льет соловей, Солнца свет л`ожит средь полей.

Брр!

— Ты что, Алекс? — удивилась Анна. — Вроде не пил?

— Это я за тебя переживаю, — солгал.

— Ох, Санек, это наше хлебосольство… — вздохнула. — В Штатах все просто — пришел в гости, тебе стакан воды из трубы. И привет. Пей или сразу. Или глоточками.

— Янки, мать их! — обиделся я за такое отношение к человеку. Сквалыги.

— Они другие, Саша. Не поймут никогда, как можно за раз втянуть бутылку водки, закусить рукавом, а после продолжать жить.

— И требовать ещё один пузырек, — уточнил я.

— Вот именно. Два мира. Они — другая планета.

— Наша живая, — сказал я. — А там, как в пластмассовом ведре. Невкусно живут, яппи: кукуруза, биг-маги, гамбургеры, гондоны, лужайки, автомобили, небоскребы, банки… О! — Вспомнил о векселе; вытянул его из папки. Полюбопытствуй, что это?

Без интереса моя сестра приблизила плотный лист бумаги к лицу; долго смотрела в него, как птица в букварь; затем, как пишут в любовных романах, её чело побледнело, как полотно, и, обратив свой взор на меня, она тихо вопросила:

— Саша, откуда это?

— Наследство, — пожал плечами.

— Саша!

— А что такое? — занервничал. — Что смотришь, будто бомбу передал?

— Эх, Ливадия! — неудержимо захохотала Анна. — Ну, деревня-я-я!

Боже мой, как она смеялась. Негры-телохранители не знали, что и думать. Наконец девичья истерика закончилась. И мы принялись выяснять причину припадка. Оказывается, все было без затей, как латынь. Вексель был выписан на Предъявителя. То есть любой придурок, включая меня, мог с этой липой прибыть в Рост-банк с вагончиком и маленькой тележкой и требовать пятьсот миллионов долларов или около того.