11 картин, приехавших в Москву, подобраны на редкость удачно. По ним можно проследить и эволюцию стиля художника (его творческий путь охватывает без малого семьдесят лет), и все интересовавшие его темы. Тициан, родившийся в знатном, но провинциальном семействе Вечеллио, в 10 лет был отправлен в Венецию, где его учителями стали лучшие живописцы того времени — братья Беллини, а затем Джорджоне. Их уроки заметны в ранних работах — «Мадонне с младенцем» и «Крещении Христа». Рядом с ними представлены поздние алтарные образы, написанные через полвека, — «Распятие» из церкви Сан Доменико в Анконе и «Благовещение» из венецианской церкви Сан Сальвадор, впервые покинувшие Италию ради московской выставки. Это уже совсем другой Тициан. В конце жизни он стал применять необычный для своего времени прием — накладывал краску шпателем и пальцами, буквально вылепляя форму, его цветовая гамма строилась на воздушных полутонах, а в драматическом нагромождении ангелов в верхней части «Благовещения» уже ощущалось неминуемое приближение барокко. Между этими крайностями — классический Тициан, с обширной галереей портретов современников и мифологическими композициями, с тончайшими лессировками и светотеневой моделировкой, с роскошными тканями и особым типом красоты. Тип тициановского женского образа впервые предстает в картине «Флора». Имя модели, позировавшей художнику, неизвестно, и пышнотелая золотоволосая дева в тонкой рубашке кажется собирательным образом венецианки XVI века. Уже лишенная печальной отрешенности Джорджоне, но еще не дозревшая до избыточной откровенности Рубенса, «Флора» — один из лучших образцов живописи Тициана. Градации темного фона передают мягкость освещения, теплый тон кожи контрастирует с холодноватой жемчужно-розовой накидкой. У современников картина была столь популярна, что ее без конца копировали и воспроизводили в гравюрах.

Отдельный раздел посвящен мифологическим сюжетам. «Даная» была написана Тицианом для кардинала и страстного коллекционера Алессандро Фарнезе. Чувственность обнаженной девушки, к которой пылкий Зевс проник золотым дождем, плохо сочеталась с духовным саном заказчика (современники говорили, что «Даная» способна вселить дьявола даже в святошу), к тому же дождь монет на картине придавал ей некую двусмысленность — античную героиню можно было принять за куртизанку. Но истинного знатока, каким был Фарнезе, это не остановило.

Пожалуй, у московской выставки есть только один недостаток — одновременно с ней Пушкинский показывает прерафаэлитов, и это соседство убийственно для обоих. Остается набраться терпения и отстоять очередь на вход дважды. Тициан этого точно достоин.

Мелкие бесы

Артем Рондарев

Русский писатель перед лицом коррупции

Роман Александра Терехова «Немцы» — вещь настолько крупная, серьезная и сделанная, что и на разговор сразу выводит принципиальный, причем на разговор, в лучших традициях классической русской литературы, не столько о художественных достоинствах и недостатках, сколько о том, как идеологические установки низводят прекрасно задуманный и исполненный текст буквально на уровень газетной статьи. Тут есть и положительный момент — это означает, что литература наша по-прежнему способна комментировать не только абстракции и экзистенции, но и самый насущный пласт бытия, однако досада на то, что она по-прежнему это делает без осмысленной социальной рефлексии, с помощью одних только клише, наводит на малоутешительные мысли. Но по порядку.

Язык и фабула

Довольно большое число людей любит Терехова «за стиль», и это понятно, так как пишет он очень характерным языком — длинным, вычурным, образным, со своей внутренней структурой, в которую приходится сперва въезжать, чтобы после в ней свободно ориентироваться; в противном случае можно начать упускать синтаксис и задаваться вопросом «кто на ком стоял» — что будет только виной читателя, так как Терехов писательским аппаратом владеет безупречно, с полным осмыслением того, что он делает. И это, вероятно, куда важнее собственно языка, так как придумать уникальную вещь и дурак сможет, а вот пользоваться ею — только талантливый. Избыточность этого языка может и отпугнуть, показавшись, наверное, нарочитостью. Однако никакой нарочитости тут нет, и хотя местами коробит и скребет по ушам, это вопрос даже не вкуса, а слуха: у кого какой; нужно понимать, что речь идет о том сорте своеобразно ритмичного, увлекательного и привязчивого языка, после которого некоторое время даже собственные мысли по инерции идут аналогичным образом; за него можно простить то, что книга местами заметно затянута и, в общем, написана с тем явным авторским удовольствием от происходящего, которое часто заставляет забыть о разумных пропорциях действия, пауз и звуков, да и о самом читателе даже забыть. Словом, к лингвистической стороне вопроса претензий решительно нет — и, может быть, оттого она для аналитического разговора штука не самая интересная (как и все хорошо сделанное). Идеология интереснее, к ней — через сюжет — и перейдем.