Читаем Эксперт № 24 (2014) полностью

Но угробил экономику завода один человек, его фамилия Черномырдин. В 1993–1994 годах у меня в незавершенке стояло 37 тысяч комбайнов. Там были и «Нивы», и «Доны». В том году созрел очень приличный урожай. И Черномырдин приехал на завод и говорит: «Юрий, я тебя прошу, отдай мне эти комбайны, мне нечем убирать хлеб, а я с тобой рассчитаюсь до Нового года». Я ему поверил и отдал. Он же председатель Совета министров. А я работал напрямую с Косыгиным, у меня были такие случаи, когда Алексей Николаевич звонил в два-три часа ночи и говорил: «Юрий, вот я сижу вот тут с Кунаевым из Казахстана, у него уборка начинается через неделю, а ему надо там 1200 комбайнов, как этот вопрос решить?» Я останавливал все погрузки, разворачивал все комбайны и отгружал в Казахстан необходимое количество — там самое тяжелое всегда положение было.

— Поэтому вы и Черномырдину отгрузили?

— Конечно. Деньги он мне отдал в конце 1994-го — через год. А тогда инфляция была 200 процентов и более. И мы, вместо того чтобы за 37 тысяч комбайнов получить деньги и восстановить оборотные средства, получили одни убытки. Если бы он со мной так не поступил, завод не был бы в таком тяжелом положении.

В 1996 году я ушел. И на три года исчез. Жил на даче, не приезжал в Ростов ни разу. Прошло три года, ко мне приехали три директора сельмашевских заводов — мы сидели долго и рассуждали по поводу того, что же делать с предприятием, потому что Чуб принял решение все-таки банкротить завод. Я не исключаю, что кому-то очень хотелось пустить под строительство жилья площадку завода.

— Этого в вашей книге нет.

— Я приехал к Чубу и говорю: «Владимир Федорович, вы понимаете, что Россия останется без хлеба? Потому что, что бы ни говорили, но как раньше “Ростсельмаш” своими комбайнами убирал 70 процентов зерна, так он и по сей день убирает 70 процентов. И только 30 процентов — импортными». А он мне в ответ: «Я ничего больше сделать не могу — я получил официальное указание из Москвы завод обанкротить». Я говорю: «Тогда я вынужден включиться, “Ростсельмаш” банкротить нельзя». Он мне: «Не делай глупостей, у тебя ничего не получится». Я вышел и позвонил Борису Николаевичу — у меня был телефон, который он брал. Я ему все рассказал, он мне говорит: «Юрий, ты мне скажи, сколько тебе надо времени, чтобы этот вопрос решить». Я ему говорю: «Года полтора». — «Хорошо, Юрий, я сейчас дам команду Чубу, чтобы он тебя полтора года не трогал». И он дал команду Чубу. Нас оставили в покое. А через полгода мы нашли «Новое содружество», которым руководят три человека: Константин Бабкин, Дмитрий Удрас и Юрий Рязанов. Это их заслуга в том, что РСМ и сегодня выпускает комбайны. Когда пришли, я им задал только два вопроса. Первый: что вы собираетесь выпускать на «Ростсельмаше»? Они сказали: «Мы будем продолжать выпускать зерноуборочную технику». Я говорю: «Меня это устраивает». И второй вопрос: «Как вы поступите с долгами по зарплате?» Они говорят: «С теми, кто работает, до Нового года рассчитаемся (это было в августе). А с теми, кто ушел, — до первого июля следующего года». И то и другое они выполнили. После этого критический вопрос о том, будет ли существовать «Ростсельмаш», был снят.

— А были, на ваш взгляд, перспективы у комбайна «Енисей», который выпускал закрывшийся затем Красноярский комбайновый завод?

— Я несколько раз был на этом заводе. На мой взгляд, перспектив у завода не было. Дело в том, что он был основан, когда Ростов «попал в оккупацию», и выпускал комбайны, которые были хуже, чем СК-3. На то, чтобы создать новую машину, у завода не было технического потенциала, поэтому он оказался не готов к новому времени.

— К началу перестройки внутренний рынок был минимально насыщен «Донами» — он еще на 70 процентов состоял из «Нив». Если бы вы к началу перестройки успели насытить рынок новой техникой, «Ростсельмаш» по-другому пережил бы девяностые?

— Дело в том, что у нас не было рынка. Рынок был только у Гайдара в голове, а на самом деле рынка и по сей день нет. «Нивами» сельское хозяйство в существенной степени вооружено до сих пор — и это проблема.

В сельском хозяйстве нужно решать много наболевших вопросов. Например, мы должны считать экономическую эффективность от внедрения того или иного мероприятия для всего села — начиная с поля, на котором посеяли, и заканчивая магазином, где продали. И делиться со всеми. Сегодня получается так, что переработка и торговля деньги получают, все же остальные окружены посредниками, а это хорошая почва для коррупции.