Читаем Экспансия I полностью

Роумэн посмотрел бампер своей машины, помят был не очень сильно, но без полицейского протокола мастерская вряд ли возьмется чинить по страховке, потребует платить наличными, хотя можно всучить пару бутылок виски хозяину; черт с ним, дам виски; девушка хороша, нельзя постоянно проходить мимо того, что кажется тебе мечтою; ты не находил себе места после Бургоса, когда потерял ту рыжую; сейчас потеряешь эту черную; умрешь бобылем со склочным характером, ничего, Харрис подождет, пусть отмокнет в ванной.

— Выворачивайте руль, — сказал Роумэн. — Как только зажжется красный свет, начнем толкать. Шоферы станут истерично сигналить, но вы не обращайте внимания, кричите им «ходер» и продолжайте толкать вашу лайбу.

— Что такое «ходер»?

— Это значит «заниматься любовью».

— Пусть бы они помогли нам, а не ехали заниматься любовью...

Они сдвинули машину с места, дальше она легко пошла под уклон, Роумэн вертел руль, кричал шоферам «уно моментико», девушка громко повторяла «ходер», улица смеялась, хоть водители продолжали сигналить.

Поставив машину возле отеля, Роумэн еще раз оглядел «шевроле», вода из радиатора по-прежнему текла тонкой струйкой.

— Что делать? — спросила девушка растерянно.

— Пошли, отгоним мой «форд».

— Идите сами, у меня в машине багаж.

— Испанцы не воруют.

— Так я вам и поверю! Мне дедушка говорил, что они все жулики.

— А он хоть раз был здесь?

— Нет, но он был очень начитанный.

Роумэн сломался пополам; смеялся он, как всегда, беззвучно; махнул рукой и побежал к «форду». Когда дали красный свет, он в нарушение всех правил пересек улицу и запарковал свою машину возле «шевроле».

— Перетаскивайте багаж ко мне, — сказал он. — А там решим, что делать.

— Это вы перетаскивайте мой багаж! Разбили машину и тут же начинаете эксплуатировать несчастную девушку.

— Покажите-ка зубы...

— Что?! Я разбила рот?!

— Нет, просто я хочу поглядеть, какие у вас острые зубы.

Девушка улыбнулась; улыбка у нее была внезапная, лицо сразу изменилось, лоб разгладился, стало видно, какой он большой и выпуклый; исчезли ранние морщинки возле длинных голубых глаз; никакой косметики; но она не так молода, как мне показалось вначале, подумал Роумэн; ей не двадцать, как я думал, а вот-вот тридцать; тем лучше, девичье неведение предполагает в партнерстве юношескую неопытность, а мне скоро сорок...

Он помог ей перетащить баул, чемодан и большую полотняную сумку, на которой было вышито два слова: «Норвегия» и «Осло».

— Я — Пол Роумэн, а как вас зовут? — сказал он.

— Кристина Кристиансен... Криста...

— Давно из Осло?

— Откуда вы знаете, что я оттуда?

— Я пользуюсь дедуктивным методом Шерлока Холмса.

— Нет, правда...

— А сумка чья? — он кивнул на заднее сиденье. — Там же про вас все написано.

— Так я могу быть из Канады... А сумку просто-напросто купила в Осло.

— Я канадцев различаю за милю, — сказал Роумэн. — У меня есть друг, который воспитывался в Квебеке... Что мне с вами делать? Съездим в вашу страховую компанию?

— А я и не знаю, где она...

— Покажите документы на машину.

— Они остались в ящике.

— Принесите.

И фигурка у нее прекрасная, подумал Роумэн, вот повезло, а? Я ощущаю постоянную пустоту вокруг себя; после того как облегчишься с французскими гастролершами, которые обслуживают иностранцев в «Ритце», делается еще более пусто, хоть воем вой. А с этой веснушкой мне вдруг стало спокойно, я почувствовал себя живым человеком, мне захотелось забыть Брунна, нацистов, Харриса и поехать с ней в деревню, посидеть в маленьком кафе, дождаться вечера, когда люди начнут петь свои прекрасные песни, самому запеть вместе с ними, и ее научить тому, как надо помогать себе слышать ритм, выщелкивая его сухими быстрыми пальцами.

— Вот, — сказала Криста, протянув ему документы. — Я не понимаю по-испански, мы с хозяином гаража объяснялись жестами.

— Здесь это опасно, — улыбнулся Роумэн и включил двигатель. — Особенно с вашей фигурой.

— Я занималась японской борьбой.

— Ладно, продолжайте ею заниматься, — сказал Роумэн, разглядывая помятые бумаги, которые фирма по аренде машин вручила Кристине. — Едем к ним, там все урегулируем. Сколько вы им уплатили?

— За три дня...

— Я спрашиваю про деньги, а не про дни.

— Двадцать долларов.

— Они взяли у вас доллары?

— Конечно.

— Это здесь запрещено. Они обязаны брать только песеты.

— Почему?

— Чтобы укреплять престиж собственной валюты и пресекать спекуляцию на черном рынке... Вы чем занимаетесь?

— Пишу диссертацию.

— О чем?

— О ерунде. Интегральные зависимости...

— Что?!

— Не хочу я об этом говорить! Мне эта математика опротивела, как ромашковые таблетки! Я не желаю помнить о том, чем мне скоро снова придется заниматься.

— Зачем же тогда писать диссертацию?

— Затем, что этого хотела мама. И папа тоже, а он был профессором математики. А я им обещала, когда они были живы. А они приучили меня держать слово.

— Хорошие у вас были папа и мама.

— Очень. А вы чем занимаетесь?

— Бизнесом.

— Вы не англичанин.

— Нет.

— Американец, да?

— Он. Никогда раньше не были в Мадриде?

— Никогда.

— Нравится город?