Читаем Единственные полностью

Так что свадьба набирает обороты, а Лида ждет дочку Ксюшеньку и смотрит перед собой на стенку. На стенке ничего хорошего – посередке между дверьми десятого и одиннадцатого кабинетов доска, на ней какие-то непонятные расписания занятий. Но Лиде и незачем обременять голову. Прошли те времена, когда она, учась на заочном, охотно читала книжки и даже плакала горькими слезами над повестью «А зори здесь тихие…»

Сейчас ей даже большие газетные материалы, «подвалы», кажутся громоздкими и малопонятными. Голова работает, как хорошо отрегулированный автомат: глаза видят неправильные сочетания букв, мозг анализирует, память выдает единственно верный вариант.

– Сходи в парикмахерскую, дочка, – сказала вчера Анна Ильинична. – Волосики-то у тебя портятся, нужно сделать стрижку, как у всех.

Лида так привыкла утром обматывать своими волосами ком чужих и делать на макушке шиш, что мысль о стрижке казалась ей чем-то вроде плана полететь на луну. Но сработали волшебные слова «как у всех». И вот в голове включилось счетное устройство. Стрижка – это каждый месяц выбрасывать на ветер по меньшей мере три рубля. Но все же выбрасывают. И мать, как всегда, права. Как так получается, что она всегда права?

Тут объяснение было простое. Мать Ксюши должна выглядеть, как все, а не выделяться своим старомодным шишом. Значит, три рубля в месяц. Не то чтобы ради них пришлось себе в чем-то отказывать, нет, семейный бюджет выдержит это бремя. А как-то не хочется идти в парикмахерскую. Не хочется осваивать новые навыки. Шиш-то можно закрутить и с закрытыми глазами. А короткие волосы придется накручивать, укладывать.

Но ради единственной доченьки…

Лида, конечно же, любила Ксюшу, любила с первой секунды, и когда дочка была совсем крохой, ничего, кроме нее, не видела, не слышала и не понимала. Подружки не могли пробиться сквозь эту любовь – Лиду совершенно не интересовали их разговоры. Главной подругой стала мать – она тоже была в состоянии говорить лишь о Ксюше. Мать, в сущности, заменила мужа. Она, как муж, утром или после обеда уходила дежурить на телетайпе, приходила с деньгами, бралась за хозяйство. Когда Лида пыталась усадить ее в кресло, она отвечала:

– Да божечки мои! Я же не для себя, а для единственной внучки! Все – ей, все – ей…

И Лида пыталась вспомнить – когда она была единственной дочкой у матери, совершались ли ради нее такие подвиги?

– Извините, – сказал вставший перед ней мужчина. – Вы не скажете, который час? Я часы сломал, или они сами сломались, врут…

Он показал большие электронные часы на запястье. Они показывали дивное время – сорок семь часов восемьдесят две минуты.

– Сейчас, – даже не улыбнувшись, ответила Лида.

У нее были часики, которые еще покойный отец подарил. Не так много от него осталось – дом в Березине мать продала, отцовские носильные вещи сразу после похорон раздала, альбомы с фотографиями оставила на временное хранение у золовки, да так про них, кажется, и забыла. В последнее время перед его смертью мать с отцом плохо ладили, и она считала, будто он выдумал себе глухоту – чтобы не слышать, что говорит жена. Хотя возраст был уже подходящий для глухоты. Мать вышла замуж в сорок девятом за вдовца, успевшего жениться и овдоветь еще до войны, и он был старше на девятнадцать лет, вот и считайте, кому охота. Он был больше привязан к сыну и дочери от первого брака, чем к Лиде. Так что ей достались часы, немного серебряных столовых приборов, серебряная же солонка – подаренная по случаю получения диплома. Еще отец по указке матери купил ей недорогое золотое колечко с александритом, потому что у девушки должно быть скромное девичье колечко. И – все…

Старые часики показали точное время – девять одиннадцать. За точностью Лида особенно следила – нужно было писать на прочитанных гранках и полосах, когда они ушли в типографию на правку, и если случались какие-то опоздания – по этим цифрам и по записям в дежурной тетради проверялось, вовремя ли сданы полосы.

– Благодарю, – сказал мужчина и без спроса сел рядом. – Тоже ребенка ждете?

– Да.

– Фортепиано?

– Да.

Мужчина был высокий, плотный, возрастом – под полтинник. Лида подумала – или позднего ребенка встречает, или раннего внука, скорее уж внучку, в музыкальной школе по классу фортепиано занимались в основном девочки.

– Плохо, что уроки так поздно кончаются.

Лида не считала, что это плохо. Наоборот – ей было удобно, идя из редакции после смены, забрать Ксюшу. На подхвате была соседка Марина, чья девочка училась в этой же школе, на класс моложе. Она могла отвести Ксюшу на занятия, если мать дежурила на телетайпе во вторую смену, могла и забрать.

– Но, с другой стороны, моя Ингулька успевает до музыки сделать уроки. А так бы пришлось делать их вечером.

– Да. Моя тоже успевает.