Читаем Единственные полностью

Толик внимательно смотрел на Илону сквозь свои диковинные очки. Он по натуре был чуток, даже к детям вставал за несколько секунд до того, как они, проснувшись, захнычут. Илона поймала этот взгляд и поняла просьбу: не держи в себе, расскажи, что бы это ни было – пойму. Она знала, что Толик – сирота, сперва погиб его отец, потом от заражения крови умерла мать, ему было семь лет. Он как-то рассказывал об отце, но о матери – молчал. Галка рассказывала, что он с большими проблемами пережил материнскую смерть.

Илона опустила голову, и в этом заключался ответ: нет, не поймешь…

Толик ей нравился, она в конце концов поняла, что лучший выбор Галочка сделать не могла, но вот только семейная жизнь соседки выглядела уж слишком приземленной: Галочка с Толиком могли полчаса обсуждать какой-то стиральный порошок или устройство, поднимающее и опускающее крышку мусорного ведра. Это устройство сконструировал Галочкин сводный брат Женя. Дети бывшего мужа тети Тани иногда заглядывали в гости, как-то она ухитрилась их прикормить, и был случай – Женька до трех ночи излагал ей на кухне свою несчастную любовь; не батьке с мамкой, а именно ей. В семье, где двое маленьких детей, мусорник должен запираться, как ворота Бастилии, намертво, и вокруг устройства было много суеты.

Точку в застолье поставила тетя Таня – завтра трудный день, ну-ка, разбегаемся по кроваткам, вот и ребятишки еще не спят, а им давно пора. Галочка и Толик стремительно убрали посуду, разложили диван и застелили свежим бельем; они действовали слаженно, как две руки некого незримого человека. Галочка дала Илоне чистый халатик и кинулась укладывать малышей. Толик пожелал спокойной ночи и пожал руку, что означало: мы, вся наша семья, с тобой.

Наконец угомонились. Малыши так устали, что заснули быстро. В тети-Таниной квартире стало не просто тихо, а страшно тихо. Илона смотрела в потолок и понимала, что не выдержит одиночества, соседская семья – сама по себе, а она – сама по себе, и даже отец, который мог бы остаться с ней, ушел ночевать к своей женщине. Сперва Илона не придала этому значения, а вот теперь стала докапываться до тайного смысла. Значило ли это, что он еще тогда навеки простился с матерью, до такой степени навеки, что не хочет даже входить в помещение, где остались ее вещи? Или он хочет быть рядом с женщиной, которая к нему добра и просто обнимет, прижмет, безмолвно постарается утешить?

Может, действительно, если обнимут – станет легче и проще? Да вот только обнять было некому – не Толика же будить.

Но выход из положения все же имелся – дома была припрятана едва начатая бутылка. Илона даже алкоголем ее не считала – а так, снотворным. Пятьдесят или сто грамм коньяка на ночь – для здоровья полезно. Одно дело – выпить в компании, для праздника, другое – в одиночестве, для здоровья, и сразу же в постель. Она эти два способа употребления спиртного очень четко различала.

Тихо-тихо встав, Илона вышла в прихожую и медленно-медленно, чтобы и намека на шум не было, отворила дверь. Потом она, взяв сумку, на цыпочках поднялась на один пролет и увидела силуэт в окошке. Она испугалась – мало ли кто забрел и уселся на подоконник. Умнее всего было бы отступить.

Этот человек повернулся и сказал:

– Илонка…

– Ромка?..

Рома соскользнул с подоконника и спросил:

– Ты что тут делаешь?

– Иду домой.

– Я с тобой.

Она не возражала. Все-таки пить коньяк лучше в компании. Хотя Рома и не одобряет посиделок, но сейчас он просто должен понять: выпить необходимо.

Они вошли в темную квартиру и Рома, пытаясь найти выключатель, зашарил рукой по стене.

– Ром, не надо.

– Почему?

Илона не хотела, чтобы он ее видел в халате, да еще в чужом халате.

– Просто – не надо…

На лестнице было холодно, и тепло, которое скопилось в теле, пока Илона лежала под тяжелым ватным одеялом, иссякло. Она впотьмах стала искать на вешалке свою куртку, нашла материнский плащ и отдернула руку – такой он был внезапно холодный.

– Я замерзла, – сказала Илона. – Страшно замерзла. Сейчас поставлю чайник…

Он спорить не стал, чайник был бы кстати, Рома тоже замерз на лестнице, пытаясь принять решение.

А проблема была глобальная: звонить или не звонить в Илонину дверь.

За годы газетной работы он и научился, и привык принимать решения. Однако сейчас был в недоумении. Одно дело – знать, что другая женщина не нужна и женой станет именно эта, в конце концов согласится! Другое – коррективы, которые внесла в ситуацию сама жизнь. Рома умом понимал, что Илона нуждается в сочувствии и поддержке, ум приказал идти на выручку. А душа беспокоилась: кстати ли, хорошо ли, не обидится ли? После бесед с Иваном Дмитриевичем, твердившим, что Рома переоценивает силенки и не справится с такой подругой, не удержит вожжи, просыпалось упрямство: нет, справлюсь, хватит силы, вытащу ее из болота! Но любовь, а Рома действительно любил Илону, с тревогой возражала: да нет же, нельзя силком, нужно лаской.