Читаем Единственные полностью

Конечно, Варвара Павловна лучше знала Илону – через корректуру за время ее владычества прошло не меньше двух десятков молодых женщин, и она на всякие характеры насмотрелась. Но что она знала о любви? Спрашивать Рома, естественно, не стал. Если и знала тридцать лет назад – то наверняка забыла, и время было другое, и люди были другие.

В корректуру заглянул новый выпускающий, Владик:

– Ром, у Любки линотип сломался!

Нужно было бежать, договариваться с линотипистами из соседних изданий, и началась обычная суета с обычными сюрпризами: на сей раз текстовки под снимками перепутали, и выяснилось это лишь в половине десятого, в подписной полосе. А полоса, между прочим, первая, а на снимках – дорогой Леонид Ильич, польский первый секретарь Эдвард Герек, несколько практически одинаковых товарищей из Политбюро.

Во всей этой беготне с мелкими конфликтами следовало еще и думать – как же теперь быть с Илоной. Она практически осталась одна – отец жил у какой-то женщины. А справится ли она одна? Догадывается ли она, как нужно платить за квартиру и за электричество?

Возможно, Варвара Павловна была права – еще не настало ей время прилепиться к твердому мужскому плечу, еще слишком много глупостей в голове. Не созрела, а сколько же можно зреть? И любит другого, а сколько же можно так бестолково любить? Судя по результату, другому она совершенно не нужна. И дурак же он – тот, другой…

Вот она осталась одна. Что подсказывает логика? Она нуждается в опоре и защите. Как глупо было предлагать свою любовь женщине, которая в этой любви совершенно не нуждается! Но теперь появился шанс.

– Ром, Ром!

По проходу между линотипами бежала Людка – в этот вечер она дежурила «свежей головой», читала уже подписанные корректурой полосы в поисках оставленных ошибок.

– Что, Люд?

– Перескок!

– Где?

– На первой!

Верстальщицы переставляли текстовки под снимками, повытаскивали разбивочный материал – тонкие железные полоски, «шпонки», вынули по кусочку набора из двух колонок, потом собрали этот кусок полосы заново. Две строчки поменялись местами. Ну, бывает. Вечером надышавшаяся типографской химией бригада иногда теряет бдительность. Рома склонился над талером, сам проследил, как переставляли строчки, взял оттиск, внимательно изучил – вроде все в порядке. Ну что, обычный номер, обычное дежурство, полосы подписаны в печать, можно уходить. Владик дождется торжественного «Тираж пошел!», возьмет экземпляры для редакции, положит их в приемной – сколько раз сам Рома приносил из цеха свеженькие экземпляры? А теперь он может, попрощавшись за руку с дежурным редактором, спокойно ехать домой.

Домой?

Рома-прежний забормотал, запричитал: какое там домой, если ей сейчас плохо, нужно оказаться рядом с ней, и пусть думает, что хочет! Его перебил Рома-нынешний: все так, но не это главное, главное – что она сейчас ощутила одиночество и по такому случаю может наконец понять, что в ее жизни должен быть реальный мужчина. Так что правильно будет поехать сейчас к ней.

Но Варвара Павловна преувеличивала, говоря о закаменевших лопухах. Или же на войне все это было быстрее и жестче. Рома подошел к Илониному дому, подумал – и пошел вокруг квартала. Он должен был подготовиться к встрече, а как – не понимал. Говорить о любви он больше не желал – она и так знает.

Илона сидела у соседей. Застолье вышло долгое – тетя Таня, Галочка и Толик, не сговариваясь, решили задержать Илону за чаепитием, потому что оно, правильное чаепитие, предполагает приятный разговор о заварке, плюшках, печенюшках, варенье, посуде, скатерке, а такой разговор отвлекает от дурных мыслей. Правда, не было обычного за тети-Таниным столом хохота. И о покойнице не вспоминали – боялись, что Илонино молчание кончится истерикой и рыданиями.

Она сидела спокойно, на вопросы отвечала, а внутри шла сложная работа – душа пыталась понять, что же такое произошло. Женщины, что выносила и родила Илону, не стало, формально – сегодня, а когда ее на самом деле не стало? В день похода к гинекологу? До того дня привязанность все же была, но тогда – образовалась обида, страшная и всеобъемлющая обида. Конечно, она отступила, но наладилась не привязанность, а более или менее мирное сосуществование, при котором рассказывать о своих делах незачем – все равно собеседница не поймет сути, а если поймет – то не так, и будет разговор двух глухих, дочь – про одно, а мать – про другое.

Если бы жива была обида!.. Обиду можно хоть выплеснуть, выкрикнуть, потом понемногу созреет понимание и прощение. А тут – и понимать вроде нечего, и прощать вроде нечего, так что же это такое было?