Читаем Эдгар По полностью

"Прощальное слово к читателям.

Ввиду неотложных дел, требующих моего полного внимания, а также учитывая, что цели, ради которых был создан "Бродвей джорнэл", в том, что касается моего личного участия, достигнуты, я хотел бы настоящим проститься с друзьями, равно как и с недругами, пожелав и тем и другим всяческих благ.

Эдгар А. По".

Больше о "Бродвей джорнэл" никто не слышал. Непроницаемый мрак уныния озарил лишь один радостный луч. В октябре нью-йорское издательство "Уайли энд Патнэм" опубликовало новый поэтический сборник По - "Ворон" и другие стихотворения", в который вошли все стихи, написанные почти за двадцать

[274]

предшествующих лет. Юношеские стихотворения были включены в книгу с важными, зачастую спасительными исправлениями, внесенными в разное время при подготовке многочисленных предыдущих публикаций. Это было, пожалуй, самое выдающееся собрание поэтических произведений, когда-либо изданное в Америке.

Какие бы сокрушительные неудачи ни постигали его в реальном мире, в этом маленьком томике усталый странник благополучно достиг родных берегов. И как ни тяжки были беды, обрушенные на него "громовым полетом лет", По все же удалось укрыться от них в недосягаемом убежище своего воображения.

О, пестрый мой Романс, нередко,

Вспорхнув у озера на ветку,

Глаза ты сонно закрывал,

Качался, головой кивал,

Тихонько что-то напевал,

И я, малыш, у попугая

Учился азбуке родной,

В зеленой чаще залегая

И наблюдая день-деньской

Недетским взглядом за тобой.

Но время, этот кондор вечный,

Мне громовым полетом лет

Несет такую бурю бед,

Что тешиться мечтой беспечной

Сил у меня сегодня нет.

Но от нее, коль на мгновенье

Дано и мне отдохновенье,

Не откажусь я все равно:

В ней тот не видит преступленья,

Чье сердце, в лад струне, должно

Всегда дрожать от напряженья(1).

Глава двадцать вторая

Жизнь Эдгара По прошла в эпоху безвременья. В воздухе носилось множество идей, происходили важные события, однако, по крайней мере, в Америке ничто не обрело еще законченных форм - ни политика, ни социальные процессы, ни общественная мысль. Как следствие, в литературе господствовал такой же хаос. В Нью-Йорке, население которого уже приближалось к полумиллиону человек, общественные и литератур

------------

(1) Перевод Ю. Корнеева.

[275]

ные проблемы постоянно и оживленно обсуждались во всякого рода "салонах", покровительствуемых теми, кому экономическое процветание тех лет приносило наибольшие выгоды. Однако дискуссии эти при всей своей пылкости и сентиментальной патетике носили весьма поверхностный характер - так могли говорить лишь люди, еще не осознавшие социального и эстетического значения вопросов, о которых они беспрестанно толковали, и не ощущающие пока насущной необходимости их решения.

Время страницу за страницей листало календарь 1846 года. Под бравурный звон имперских литавр страна шла к войне с Мексикой. В июле 1845 года Техас принял предложение конгресса о присоединении к Соединенным Штатам, а в мае 1846 года президент Полк направил послание конгрессу с объявлением "состояния войны". Мексиканцы, говорилось там, вторглись на принадлежащую нам территорию и проливают кровь наших сограждан на нашей собственной земле. В итоге у южного соседа были безжалостно отторгнуты огромные пространства, и вопрос "рабство или свободные земли?" встал с особой остротой и ясностью. Отныне литература и журналистика стали все больше превращаться в арену борьбы между поборниками рабовладения и его противниками, между защитниками федерализма и сторонниками укрепления центральной государственной власти. В такой атмосфере утонченные творения лирической поэзии все меньше волновали умы и чувства людей, тогда как художественное отображение общественных проблем вызывало растущий интерес.

Мощный толчок, данный "прогрессу" бурным развитием прикладных наук и машинного производства, естественно, порождал надежды на столь же блистательные успехи в области психологии и искусства. Мир с наивной верой ожидал сотворения каких угодно новых, еще более удивительных чудес. Ибо в ту эпоху, когда человек с невиданной доселе стремительностью подчинял себе могучие силы природы, казалось само собой разумеющимся, что и область духовного будет вскоре покорена, исследована и освоена, подобно пустынным техасским просторам.

С достигнутых сегодня вершин знания легко взирать на все это с покровительственным высокомерием великана, наблюдающего за суетливой возней пигмеев.

[276]