Какое-то время, кажущееся вечностью, он смотрит на меня, обдумывая мои слова, оценивая меня. Его глаза, как темные омуты, затягивают меня, проникая в самые сокровенные уголки души, и меня начинает потряхивать от этого глубокого взгляда. Он будто пытается отыскать во мне что-то, к чему его так неумолимо влечет, что он не может сопротивляться и готов предать все, во что раньше неистово верил.

Вздохнув, он окидывает меня взглядом сверху вниз и вновь смотрит мне прямо в глаза. Затем делает шаг вперед, и еще один, медленно сокращая расстояние между нами, пока не оказывается достаточно близко, чтобы протянуть руку и заправить мне за ухо выбившуюся прядку волос. И все это время он не прерывал зрительного контакта.

— Не знаю, — выдавливает он. — Разве я не говорил это уже тысячу раз?

Но Долохов же говорил, что это так… соблазнительно для Люциуса — знать, что сама чистота и невинность спит абсолютно беззащитная в соседней комнате…

По коже бегут мурашки от воспоминаний, но я все равно не прекращаю думать об этом. Не так уж и безрассудна мысль о том, что для того, кто всю жизнь провел во тьме, малейший лучик света и чистоты будет более, чем притягателен. Или я не права? Способен ли тот, чья душа чернее ночи, хоть раз в жизни пожелать чего-то хорошего?

Перебирая пряди моих волос за ухом, он не может — или не хочет? — отводить взгляд.

— Ты не шлюха, грязнокровка, — он говорит так тихо, что мне приходится изо всех сил напрягать слух. — Я не поставлю тебя на одну ступень со своей свояченицей.

У сердца словно выросли крылья, и оно воспаряет в небо, но следом — ухает куда-то вниз, когда я осознаю, что это только слова. Мне нужно больше.

— Тогда почему вы не желаете обращаться со мной, как с человеком? Спорю, с Беллатрикс вы вели себя лучше, потому что она чистокровная.

Он подходит еще ближе, если такое вообще возможно.

— Ты слишком много взвалил на меня, Люциус, — я так устала, и мне уже плевать на рвущиеся наружу рыдания. — И после всего, что ты сделал со мной, ты обращаешься со мной, как со шлюхой.

Черты его лица заметно искажаются, словно мои слова поразили его в самое сердце, оставив жгучую рану, каких он оставил уже сотни на моей измученной душе.

— Мне это не нравится так же, как и тебе, — со вздохом признается он. — Никогда не думал, что так все обернется.

Он сильнее прижимается ко мне, буквально вдавливая меня спиной в стену, и у меня перехватывает дыхание от его близости. Но я нахожу в себе силы сказать:

— Мы должны остановиться, — голос насквозь пропитан отчаянием. — Немедленно. Пока не стало слишком поздно.

Он наклоняется, и я почти чувствую касание его губ, вижу каждую морщинку на его лице так ясно, как могу видеть его душу, как бы он ни старался укрыть ее от меня.

— Слишком поздно, грязнокровка? — он облизывает пересохшие губы. — Этот мост мы сожгли уже очень давно.

А в следующее мгновение его губы накрывают мои.

Глава 32. Шрамы

Ночами хочется кричать.

Моя любовь сродни болезни!

И тьма внутри меня порой

Пугает; некуда бежать!

Я с каждым днем все ближе к бездне… (пер. — kama155)

Сильвия Платт, «Вяз»

Вылезаю из ванны: теплая вода ручьями стекает с меня на холодные плитки пола.

Хватаю с вешалки полотенце и наспех вытираюсь.

Он скоро будет здесь. Нужно поторопиться.

Я не хотела затягивать допоздна. Просто я так устала сегодня. Я весь день работала и освободилась всего полчаса назад.

Но это не отменяет того факта, что он скоро придет. В последнее время он никогда не задерживается.

Прохожу в комнату, останавливаясь перед гардеробом. Открыв дверь, пробегаюсь взглядом по платьям: однотонные, простенькие платьица. Как у прислуги. Одежда, наиболее соответствующая твоему положению… именно так он сказал мне однажды.

Ублюдок.

Черное, черное, коричневое, синее, черное, зеленое, голубое, коричневое, серое, черное, черное…

Минутку.

Это что? Впервые вижу это платье в самом конце перекладины с вешалками, прямо за серым.

Оно… нет, оно не серое и не черное. Оно… розовое? Очень бледное, с сероватым отливом, но все-таки розовое.

И как это я раньше его не замечала? Хотя я никогда особо и не задумывалась над тем, что висит в моем шкафу.

Вытаскиваю платье из гардероба: несмотря на свой цвет, оно все же очень простое.

Никогда не была поклонницей розового. Оно вызывает ассоциацию с Панси Паркинсон и тем кошмарным платьем, которое было на ней на рождественском балу.

Но… так приятно иметь что-то, в какой-то мере олицетворяющее нормальную жизнь.

Все бы отдала за пару туфель и комплект нижнего белья — эти вещи в топе моих приоритетов.

Натягиваю платье на влажное тело. Ткань прилипает к коже, но когда я высохну, это прекратится, так что не беда.

Подхожу к прикроватному столику и, взяв гребень, расчесываю мокрые волосы, свисающие сосульками.