Читаем Écrits полностью

Я буду ссылаться только на приведенный там пример: "тридцать парусов". Ибо беспокойство, которое я испытывал из-за того, что слово "корабль", скрытое в этом выражении, казалось, приобрело переносный смысл, благодаря бесконечному повторению одного и того же старого примера, только увеличивая свое присутствие, заслоняло (voilait) не столько эти прославленные паруса (voiles), сколько определение, которое они должны были иллюстрировать.

Часть, принятая за целое, - сказали мы себе, - и если все это воспринимать всерьез, то у нас остается очень слабое представление о важности этого флота, которое как раз и должно дать нам "тридцать парусов": ведь на каждом корабле всего один парус - это наименее вероятная возможность.

Таким образом, мы видим, что связь между кораблем и парусом нигде, кроме как в означаемом, и что именно насвязи между словами основана метонимия.

Итак, я обозначу как метонимию одну сторону (versant) действенного поля, образованного означающим, чтобы там могло возникнуть значение.

Другая сторона - метафора. Давайте сразу же найдем иллюстрацию; словарь Квилле показался мне подходящим местом, чтобы найти образец, который, казалось бы, не был выбран для моих целей, и мне не пришлось идти дальше хорошо известной строки Виктора Гюго:

Его сноп не был ни скуп, ни скуп, ни скуп...

В этом аспекте я представил метафору на своем семинаре по психозам.

Надо сказать, что современная поэзия и особенно сюрреалистическая школа проделали большой путь в этом направлении, показав, что любое соединение двух означающих будет в равной степени достаточным для создания метафоры, за исключением дополнительного требования максимально возможной несхожести означаемых образов, необходимой для производства поэтической искры, или, другими словами, для того, чтобы метафорическое творчество состоялось.

Правда, эта радикальная позиция основана на эксперименте, известном как автоматическое письмо, который не был бы предпринят, если бы его пионеры не были успокоены фрейдистским открытием. Но эта позиция остается запутанной, потому что доктрина, лежащая в ее основе, ложна.

Творческая искра метафоры не возникает из представления двух образов, то есть двух одинаково актуализированных сигнификаторов. Она вспыхивает между двумя сигнификаторами, один из которых занял место другого в сигнификативной цепи, причем оккультный сигнификатор остается присутствующим благодаря своей (метонимической) связи с остальной частью цепи.

Одно слово для другого: такова формула метафоры, и если вы поэт, то вы сами создадите для своего удовольствия непрерывный поток, ослепительную ткань метафор. Если в результате диалог, написанный Жаном Тардье под этим названием, вызывает опьянение, то только потому, что он демонстрирует нам радикальную избыточность всех означающих в совершенно убедительном представлении буржуазной комедии.

Очевидно, что в приведенной выше реплике Гюго нет ни малейшей искры света от утверждения, что сноп не был ни скупым, ни злобным, по той причине, что не возникает вопроса о наличии у снопа ни достоинств, ни недостатков этих атрибутов, поскольку атрибуты, как и сноп, принадлежат Бузу, который распоряжается первым, распоряжаясь вторым, не сообщая последнему о своих чувствах по этому поводу.

Если, однако, сноп отсылает нас к Бузу, а это действительно так, то потому, что он заменил его в означающей цепи в том самом месте, где он должен был возвыситься благодаря сметанию жадности и злобы. Но теперь сам Буз был сметен снопом и брошен во тьму, где жадность и злоба укрывают его в пустоте своего отрицания.

Но как только сноп узурпировал свое место, Буз уже не может туда вернуться; тонкая нить слова "его", связывающая его с ним, - лишь еще одно препятствие на пути к возвращению, поскольку она связывает его с понятием обладания, которое держит его в сердце жадности и злобы. Так что его щедрость, о которой говорится в отрывке, все же сводится на нет щедростью снопа, который, приходя от природы, не знает ни нашего запаса, ни наших отказов, и даже в своем накоплении остается расточительным по нашим меркам.

Но если в этом изобилии даритель исчез вместе со своим даром, то лишь для того, чтобы вновь воскреснуть в том, что окружает фигуру речи, в которой он был уничтожен. Ведь это фигура расцвета плодородия, и именно она возвещает о сюрпризе, который празднует поэма, а именно об обещании, которое получит старик в священном контексте своего вступления в отцовство.

Итак, именно между означающим в форме собственного имени мужчины и означающим, которое метафорически его упраздняет, возникает поэтическая искра, и в этом случае она тем более эффективна для реализации означаемого отцовства, что воспроизводит мифическое событие, в терминах которого Фрейд реконструировал продвижение в бессознательное всех мужчин отцовской тайны.

Современная метафора имеет ту же структуру. Так, строка Love is a pebble laughing in the sunlight, воссоздает любовь в том измерении, которое кажется мне наиболее устойчивым перед лицом ее неизбежного падения в мираж нарциссического альтруизма.