Читаем Écrits полностью

Как следует из моего названия, за пределами этой "речи" психоаналитический опыт обнаруживает в бессознательном всю структуру языка. Таким образом, с самого начала я предупреждаю осведомленные умы о том, что представление о том, что бессознательное - это просто место обитания инстинктов, должно быть переосмыслено.

Но как мы должны воспринимать это "письмо"? Очень просто - буквально.

Под "буквой" я подразумеваю ту материальную поддержку, которую конкретный дискурс заимствует у языка.

Это простое определение предполагает, что язык не следует путать с различными психическими и соматическими функциями, которые обслуживают его в говорящем субъекте - прежде всего потому, что язык и его структура существуют до того момента, когда каждый субъект в определенный момент своего психического развития вступает в него.

Итак, отметим, что афазии, хотя и вызванные чисто анатомическими поражениями мозгового аппарата, обеспечивающего ментальный центр для этих функций, в целом распределяют свой дефицит между двумя сторонами означающего эффекта того, что мы называем здесь "буквой" в создании означаемого. Этот момент будет прояснен позже.

Таким образом, и субъект, если он может оказаться рабом языка, тем более является дискурсом во всеобщем движении, в котором его место прописано уже при рождении, хотя бы в силу его собственного имени.

Ссылка на опыт сообщества или на содержание этого дискурса ничего не решает. Ибо этот опыт обретает свое сущностное измерение в традиции, которую этот дискурс сам же и устанавливает. Эта традиция задолго до того, как в нее вписывается драма истории, закладывает элементарные структуры культуры. И эти самые структуры обнаруживают упорядоченность возможных обменов, которая, даже если она бессознательна, немыслима вне перестановок, санкционированных языком.

В результате этнографический дуализм природы и культуры уступает место троичной концепции человеческого состояния - природа, общество и культура, последний термин которой вполне может быть сведен к языку, или тому, что принципиально отличает человеческое общество от природных обществ.

Но я не стану делать из этого различия ни точку, ни отправную точку, оставляя в собственной неясности вопрос о первоначальных отношениях между означающим и трудом. Я довольствуюсь тем, что в качестве небольшого укола в общую функцию праксиса в генезисе истории укажу на то, что то самое общество, которое хотело восстановить в полном политическом праве, наряду с привилегиями производителя, каузальную иерархию отношений между производством и идеологической надстройкой, тем не менее не смогло породить эсперанто, в котором отношения языка к социалистической реальности сделали бы любой литературный формализм радикально невозможным.

Со своей стороны, я буду доверять только тем предположениям, которые уже доказали свою ценность благодаря тому, что благодаря им язык приобрел статус объекта научного исследования.

Ведь именно в силу этого факта лингвистики занимает ключевую позицию в этой области, а реклассификация наук и их перегруппировка вокруг нее, как это обычно бывает, означает революцию в знаниях; только необходимость коммуникации заставила меня поместить ее во главе этого тома под названием "науки о человеке" - несмотря на путаницу, которая таким образом покрывается.

Чтобы точно определить возникновение лингвистической науки, можно сказать, что, как и в случае всех наук в современном понимании, оно содержится в конституирующем моменте алгоритма, который является ее основой. Этот алгоритм заключается в следующем:

что читается как: означающее над означаемым, "над" соответствует полосе, разделяющей две ступени.

Этот знак следует приписать Фердинанду де Соссюру, хотя он не встречается именно в такой форме ни в одной из многочисленных схем, которые, тем не менее, выражают его, в печатной версии его лекций 1906-7, 1908-9 и 1910-11 годов, которые благодаря благочестию группы его учеников были опубликованы под названием Cours de linguistique générale, работы, имеющей огромное значение для передачи учения, достойного этого названия, то есть того, с чем можно справиться только в его собственных терминах.

Именно поэтому мы вправе отдать ему должное за формулировку S/s, по которой, несмотря на различия между школами, можно судить о начале современной лингвистики.

Тематика этой науки отныне приостанавливается, по сути, на изначальной позиции означающего и означаемого как различных порядков, изначально разделенных барьером, сопротивляющимся означиванию. Именно это и должно было сделать возможным точное изучение связей, присущих означающему, и степени их функционирования в генезисе означаемого.