Читаем Écrits полностью

Таким образом, некоторые авторы были вынуждены рассматривать фаллическую стадию как эффект репрессии, а функцию, взятую на себя в ней фаллическим объектом, как симптом. Трудности начинаются, когда возникает вопрос: какой симптом? Фобия, говорит один, извращение, говорит другой, оба, говорит третий. В последнем случае кажется, что больше ничего сказать нельзя: не то чтобы не происходило интересных трансмутаций объекта фобии в фетиш, но если они и интересны, то именно в силу различия их места в структуре. Было бы бессмысленно требовать от этих авторов, чтобы они сформулировали это различие с позиций, которые сейчас в фаворе, то есть в терминах объектного отношения. Действительно, на этот счет нет никаких других ссылок, кроме приблизительного понятия о части-объекте, которое - к сожалению, ввиду удобного использования в наше время - никогда не подвергалось критике с тех пор, как его ввел Карл Абрахам.

Факт остается фактом: ныне заброшенное обсуждение фаллической стадии, которое можно найти в сохранившихся текстах 1928-32 годов, освежает пример преданности доктрине - к которому деградация психоанализа, вызванная его переносом в Америку, добавляет нотку ностальгии.

Просто подвести итог дискуссии означало бы исказить подлинное разнообразие позиций, занятых Элен Дойч, Карен Хорни и Эрнестом Джонсом, если упомянуть только самых выдающихся.

Серия из трех статей, посвященных Джонсом этой теме, особенно плодотворна - хотя бы для развития понятия афанисиса, термина, который он сам придумал. Ибо, так верно поставив проблему связи между кастрацией и желанием, он демонстрирует свою неспособность осознать то, что он, тем не менее, понял настолько ясно, что термин, который ранее дал нам ключ к этому, кажется, возник из самой его неудачи.

Особенно забавно то, как ему удается извлечь из письма самого Фрейда позицию, строго ему противоречащую: отличный образец в сложном жанре.

Однако на этом дело не заканчивается, и Джонс, похоже, противоречит своим собственным доводам в пользу восстановления равенства естественных прав (не выигрывает ли он от библейского "Бог создал их мужчиной и женщиной", которым завершается его мольба?). В самом деле, чего он добился, нормализуя функцию фаллоса как части-объекта, если ему приходится ссылаться на его присутствие в теле матери как на внутренний объект, который является функцией фантов, выявленных Мелани Кляйн, и если он не может отделить себя от мнения Кляйн, что эти фанты возникают еще в раннем детстве, во время эдипова становления?

Неплохо было бы пересмотреть этот вопрос, спросив, что могло вызвать у Фрейда очевидную парадоксальность его позиции. Ведь приходится признать, что он лучше, чем кто-либо другой, осознавал порядок бессознательных явлений, изобретателем которых он был, и что, не сумев адекватно сформулировать природу этих явлений, его последователи были обречены в той или иной степени сбиться с пути.

Именно на основании следующего пари, которое я излагаю как принцип комментария работ Фрейда, которым я занимался в течение последних семи лет, я пришел к определенным результатам: по существу, к провозглашению необходимым для любой артикуляции аналитических феноменов понятия означающего, в отличие от понятия означаемого, в современном лингвистическом анализе. Фрейд не мог принять во внимание это понятие, которое появилось после него, но я бы утверждал, что открытие Фрейда выделяется именно тем, что, хотя оно исходило из области, в которой нельзя было ожидать признания его господства, оно не могло не предвосхитить его формулы. И наоборот, именно открытие Фрейда придает оппозиции означающее/означаемое всю полноту ее следствий: а именно, что означающее имеет активную функцию в определении определенных эффектов, в которых означаемое предстает как подчиняющееся своему знаку, становясь через эту страсть означаемым.

Эта страсть к означающему теперь становится новым измерением человеческого состояния, поскольку не только человек говорит, но и то, что в человеке и через человека говорит (ça parle), что его природа соткана из эффектов, в которых можно найти структуру языка, материалом которого он становится, и что поэтому в нем звучит, за пределами того, что может быть понято психологией идей, отношение речи.

В этом смысле можно сказать, что последствия открытия бессознательного еще не проявились в теории, хотя на практике их влияние ощущается в большей степени, чем мы, возможно, осознаем, хотя бы в виде эффектов отступления.