Читаем Écrits полностью

Возможно, нам стоит еще раз взглянуть на авторов, которые пишут сочинение по философии в бакалавриате, среди которых, возможно, мы слишком пренебрежительно относимся к тем, кто находится за пределами линии, ведущей к homo psychologicus, в котором наш период находит мерило, возможно, несколько пешеходного, как вам кажется, гуманизма.

Малебранш или Локк

Plus malin le plus loufoque . . .

Да, но кто из них двоих? Вот в чем загвоздка, дорогой коллега. Ну же, отбросьте эту чопорную манеру. Когда же вы почувствуете себя спокойно, когда окажетесь на своей земле?

5. Давайте теперь попробуем заново установить позицию субъекта, как он конституируется здесь в символическом порядке, на триаде, которая отображает его в нашей схеме R.

Тогда мне кажется, что если созданное I предполагает в нем место в F,

оставленное Законом, место Творца обозначено в нем тем liegen lassen, тем фундаментальным let-lie, в котором отсутствие, позволявшее конструировать себя из первозданной символизации М матери, оказывается лишенным, из лишения Отца.

От одного к другому линия, которая заканчивалась бы Существами речи, занимающими место ребенка, отвергнутого в надеждах субъекта (см. Post-scriptum), была бы, таким образом, задумана как обход ямы, вырытой в поле означающего лишением Имени Отца (см. Schema I, p. 234).

Именно вокруг этой дыры, в которой у субъекта отсутствует опора означающей цепи и которая, заметим, не нуждается в том, чтобы быть невыразимой, чтобы внушать благоговение, происходила вся борьба, в которой субъект реконструировал себя. В этой борьбе он вел себя с честью, и небесные вагины (еще одно значение словаVorhöfe, см. выше), когорта чудесных девушек, осаждавших края отверстия, обеспечивали контрапункт, в возгласах восхищения из глоток своих гарпий: 'VerfluchterKerl! Какой парень! Другими словами: какой баран! Увы! Это была антифраза.

6. Ибо уже тогда, и не так давно, в области воображаемого для него открылся разрыв, который соответствовал в нем дефекту символической метафоры, разрыв, который мог быть разрешен только в осуществлении Entmannung (эмаскуляции).

Сначала вызывая ужас у субъекта, она была принята как разумный компромисс (vernünftig, S. 177-XIII), затем как бесповоротный выбор (S. примечание к p. 179-XIII) и как будущий мотив искупления, представляющий интерес для всего мира.

Хотя мы не можем так легко расстаться с термином Entmannung, он, несомненно, смущает нас меньше, чем Иду Макалпайн в том положении, которое я описал. Несомненно, она думала, что наводит порядок, заменяя слово "unmanning" на "emasculation", которое переводчик III тома Собрания сочинений невинно счел достаточным, и даже пошла на то, чтобы обеспечить изменение перевода в готовившейся тогда авторизованной версии. Возможно, она обнаружила какую-то неуловимую этимологическую подсказку, которая различала эти два термина, несмотря на их идентичное употребление.

Но с какой целью? Отвергая как неуместный вопрос об органе, которому миссис Макалпайн, ссылаясь на "Мемуары", желает предназначить лишь мирное поглощение во внутренностях субъекта, - неужели она хочет представить нам робкие сапоги, в которых он укрывается, когда трясется от страха, или совестливое возражение против описания, на котором так озорно задерживается автор "Сатирикона"?

Или, возможно, она считает, что в одноименном комплексе речь никогда не шла о настоящей кастрации?

Несомненно, у нее есть все основания замечать двусмысленность в том, чтобы считать эквивалентными превращение субъекта в женщину (Verweiblichung) и кастрацию (ведь это, безусловно, означает Entmannung).Но она не видит, что эту двусмысленность порождает здесь сама субъективная структура: она включает в себя только то, что на воображаемом уровне сводится к превращению субъекта в женщину, а именно то, что делает его отпавшим от любого наследия, от которого он мог бы с полным основанием ожидать приписывания пениса своей персоне. Это происходит потому, что если бытие и обладание в принципе взаимоисключающие понятия, то они смешиваются, по крайней мере, в том, что касается результата, когда речь идет о недостатке. Что не мешает различию между ними иметь решающее значение впоследствии.

Как можно понять, наблюдая за тем, что пациент обречен стать женщиной не из-за того, что он лишен пениса, а из-за того, что ему приходится быть фаллосом.

Символическое соотношение Mädchen = Phallus, или, говоря по-английски, уравнение Girl = Phallus, по словам М.Фенишеля, которому она посвятила эссе некоторого достоинства, хотя и несколько запутанное, уходит своими корнями в воображаемые пути, по которым желание ребенка успешно идентифицируется с желанием матери, к которому она, конечно, сама была приобщена символическим законом, в котором это отсутствие конституируется.