Читаем Écrits полностью

Не появляются ли эти последние метеоры заблуждения как след борозды или как эффект бахромы, показывающий оба раза, в которых означающее, молчавшее в субъекте, проецирует из своей темноты отблеск означающего на поверхность реального, а затем освещает реальное вспышкой, проецируемой из-под его подвала небытия?

Таким образом, на острие галлюцинаторных эффектов эти существа, которые, если бы мы захотели с максимальной строгостью применить критерий явления в реальности, одни только и заслуживали бы названия галлюцинаций, рекомендуют нам пересмотреть в их символической солидарности возникающее здесь трио Создатель, Создание и Сотворенный.

4. Именно с позиции Творца, по сути, мы вернемся к позиции Сотворенного, которое субъективно творит.

Уникальный в своей множественности, множественный в своем единстве (таковы атрибуты, напоминающие Гераклита, которыми Шребер определяет его), этот Бог, сведенный, по сути, к иерархии царств, что само по себе стоило бы исследования, опускает себя до существ, которые присваивают себе несоединимые идентичности.

Имманентный этим существам, захват которых включением в бытие Шребера угрожает его целостности, Бог не лишен интуитивной поддержки гиперпространства, в котором Шребер даже видит значимые передачи, ведущиеся по проводам (Fäden), которые материализуют параболическую траекторию, в соответствии с которой они входят в его череп через затылок (S. 315-P.S. V).

Однако со временем, через свои проявления, Бог впускает в поле неразумных существ, существ, которые не знают, что говорят, существ неразумных, таких как эти зачарованные птицы, эти говорящие птицы, эти небесные дворы (Vorhöfe des Himmels), в которых женоненавистник Фрейд с первого взгляда обнаружил белых гусей, представлявших идеальных девушек его времени, только для того, чтобы увидеть подтверждение своего мнения в именах субъект позже дает им.Скажу лишь, что для меня они гораздо более репрезентативны в силу того удивления, которое вызывают в них сходство вокабул и чисто гомофонные эквиваленты, от которых зависит их использование (Santiago = Carthago, Chinesenthum = Jesum Christum и т. д., S. 210-XV).

Точно так же существо Бога в своей сущности все дальше уходит в пространство, которое его обусловливает, - уход, о котором можно судить по нарастающей медлительности его речи, доходящей даже до заикания (S. 223-XVI). Настолько, что, просто следуя указаниям этого процесса, мы сочли бы этого уникального Другого, в котором артикулируется существование субъекта, подходящим прежде всего для опустошения мест (S. примечание к 196-XIV), в которых развертывается рокот слов, если бы Шребер не позаботился дополнительно сообщить нам, что этот Бог отстранен от любого другого аспекта обмена. Он делает это, одновременно извиняясь за то, что так поступает, но какие бы сожаления он ни испытывал по этому поводу, он должен ясно заявить об этом: Бог не только непроницаем для опыта; он не способен понять живого человека; он постигает его только извне (что, несомненно, является его сущностным способом); вся внутренность для него закрыта. Система записей (Aufschreibesystem), в которой сохраняются поступки и мысли, напоминает, конечно, неуловимым образом, тетрадь, которую держал ангел-хранитель нашего катехизированного детства, но помимо этого отметим отсутствие каких-либо следов звучания чресл или сердец (S. 20-I).

Таким образом, после того как очищение душ (Laüterung) уничтожит в них все следы личной идентичности, все сведется к вечному выживанию этого словоблудия, с помощью которого только Бог должен познать произведения, созданные человеческой изобретательностью (S. 300-P.S. II).

Здесь я не могу не отметить, что внучатый племянник автора "Novae species insectorum" (Иоганн-Кристиан-Даниэль фон Шребер) подчеркивает, что ни одно из чудесных созданий не является новым видом, или добавить, в противовес миссис Макалпайн, которая видит в них голубя, летящего с колен Отца, чтобы принести Деве плодотворную весть о Логосе, что они напоминают мне скорее голубя, которого фокусник вытаскивает из проймы жилета или рукава.

Что, наконец, приведет нас к удивительному выводу: субъект, находящийся в тисках этих тайн, не сомневается в своей способности, пусть и созданной, либо ускользнуть своими словами от ловушек, расставленных тревожным неразумием его Господа, либо сохранить себя перед лицом разрушения, которое, по его мнению, его Господь способен обрушить на него, или кого-либо еще, в силу права, на которое он имеет право во имя порядка мира (Weltordnung), права, которое, при всем том, что оно его, мотивирует этот уникальный пример победы существа, которое в результате ряда расстройств стало объектом " perfidieсвоего создателя. (Слово выпущено, не без оговорок, по-французски: S. 226-XVI.)

Не является ли это непокорное сотворенное существо, которое предотвращает свое падение только благодаря поддержке своего Слова (verbe) и вере в речь, странной приставкой к непрерывному творению Малебранша?