Читаем e10caee0b606418ade466ebb30b86cf4 полностью

нищете и духовной неге»,3 битвы титанов апокалиптического жанра – Шпенглера, Бердяева и их последователей – хоть и будили в нём полемический задор и

провоцировали протестные выплески, отражаясь также и в коллизиях и судьбах

героев его произведений, но всерьёз повлиять на «солнечный» характер натуры

не могли. Долинин, собственно, это и подмечает: «Набоковский изгнанник-наблюдатель … находится в ином измерении», связывая окружающее «только

со своей собственной судьбой и внутренней потребностью в творчестве».4

При всей пылкости и изобретательности, восторженной эйфории и разя-щей язвительности, при намеренно претенциозном, на английском, языке мировой науки, названии опуса, текст «On Generalities», по сути – запоздалый и

вторичный по характеру отклик на философско-публицистическое эссе

Ландау, изданное в 1923 году и оказавшееся единственным протестом, противостоявшим потоку мрачных и, как оказалось, более чем оправданных пророчеств. Кроме Набокова, поддержать Ландау оказалось некому. В запале схватки Набоков наотмашь бил противника полемикой высокого накала, но всерьёз

её можно воспринимать лишь как отчаянную психологическую самозащиту –

«розовые» очки гипертимика, до последнего стоявшего на баррикадах оптимизма.

Дальнейшее противостояние Набокова «дуре-истории», а заодно и её

жертвам на литературном поприще на родине и в эмиграции, нашло подлинное выражение не столько в извержениях гейзеров публицистики, а в том, что

герой «Дара», Фёдор Константинович Годунов-Чердынцев, «с какой-то радостной, гордой энергией, со страстным нетерпением уже искал создания че-го-то нового, ещё неизвестного, настоящего, полностью отвечающего дару, 1 Там же. С. 245.

2 Там же. С. 244.

3 Там же. С. 240.

4 Там же.

86

который он как бремя чувствовал в себе».5 Путь был найден. И он оказался

успешным и устремлённым в вечность, как о том и мечтал Набоков.

«КОРОЛЬ, ДАМА, ВАЛЕТ»:

ОТ РАССКАЗЧИКА И УЧЕНИКА – К УЧИТЕЛЮ

И ВОЛШЕБНИКУ

В пятой, последней главе «Дара», герой, «возмужание дара» в себе уже ощутив-ший, и по этому поводу, «при новом свете жизни», преисполненный восторга и

благодарности («И хочется благодарить, а благодарить некого»), не зная, «куда

девать все эти подарки», готов их употребить немедленно для составления практического руководства: «Как быть Счастливым» (так в тексте, с заглавной буквы).1 По мнению Бойда, «в каком-то смысле “Дар” и есть такое руководство».2

Такая, звенящая счастьем, заявка на учительство – первая и, может быть, даже единственная в своём роде, в творчестве Набокова. И она даёт основание

предполагать, что по отношению к «Дару» вся предшествующая ему череда

романов воспринималась автором как по восходящей, но ученичество. Следует, однако, помнить, что этот ученик чуть ли не с трёх лет имел обыкновение

заглядывать в конец учебника – в будущее «блистательное совершенство»

прилежного ученика. И в зрелом возрасте заявлял, что «эти чары» не выдохлись и проявлялись всегда и во всём, чем бы он ни занимался.

Впрочем, первый его роман, «Машенька», был скорее предварительной

прививкой от ностальгии, и читатели, поверившие, что сцены из эмигрантской

жизни обещают стать магистральной темой Набокова, были разочарованы и

обескуражены его обращением к чужой, «немецкой» почве и банальному тре-угольнику криминально-патологических страстей в следующем, втором романе «Король, дама, валет». Он был задуман летом 1927 года на пляжах Померании, в Бинце, где Набоковы пестовали двух подопечных мальчиков. Писать

Набоков начал в январе 1928-го, к лету закончил чистовик, и в конце сентября

роман был опубликован берлинским издательством «Слово».

Сорок лет спустя, в предисловии к американскому изданию, Набоков

объяснил, почему ему тогда понадобился этот «лихой скакун»: «В стадии постепенного внутреннего высвобождения … независимость от всяких эмоциональных обязательств и сказочная свобода, свойственная незнакомой среде, соответствовали моим мечтам о чистом вымысле».3

5 Набоков В. Дар // Собр. соч. в 4-х т. Т.3. С. 251.

1 Набоков В. Дар. Собр. соч. в 4-х т. Т.3. С. 484-486.

2 ББ-РГ. С. 524.

3 Набоков В. Предисловие автора к американскому изданию. Собр. соч. в 4-х т. Т. 2. С.

8.

87

А что, собственно, стояло за мечтами о «чистом вымысле»? Вряд ли, как

ссылается Набоков, всего лишь одно желание избавиться от признаков жанра

«человеческого документа», которые он заметил за собой в «Машеньке».4 И на

что он собирался употребить «сказочную свободу» и независимость от всяких

эмоциональных обязательств? Чем ему помешала «человеческая влажность», которой «пропитан» первый роман?1 И каким образом «очевидный изъян»

(условность немецкого фона романа) «может обернуться тонким защитным

приёмом»? И почему Набоков, по его признанию, считал, что «слишком многим обязан своим ранним творениям»?2

По-видимому, потому, что это была школа, самообучение, в которой всё