Читаем Джон Рид полностью

Рид и Вильямс кинулись в Смольный. Перед воротами стоял автомобиль с заведенным мотором. К его крылу прислонился совсем высохший и потемневший за эти бессонные ночи Антонов. Около машины расхаживал взад-вперед рослый матрос с густой, разбойничьего вида бородой, крутя в руках огромный револьвер. Глаза у него были неожиданно ясные. Рид уже знал, кто это, — Павел Дыбенко, балтиец, большевик. Он прибыл в город с эшелоном кронштадтских моряков.

Американцы уговорили комиссаров взять их с собой в Пулково, где ожидалось наступление казаков. На повороте к заставе у автомобиля лопнула шина.

— Что делать? — спросил Антонов.

— Реквизировать другой автомобиль, — предложил Дыбенко.

Как по заказу, подкатил роскошный «рено» с греческим флажком на радиаторе. Дыбенко поднял руку с револьвером:

— Стой!.. Вам придется уступить нам машину.

Господин европейского вида стал протестовать:

— Именем греческого короля…

Дыбенко некогда было слушать…

— Военная необходимость. Именем греческого пролетариата!

Американцы, проявив интернациональную солидарность, помогли комиссару освободить машину.

Рид после этой поездки еще несколько раз посетил фронт, пережив уйму приключений. Один раз его чуть не расстреляли красногвардейцы, приняв за шпиона. Объясняться с ними он не мог из-за взаимного незнания языка. Джек стал свидетелем разгрома казаков Керенского под стенами Петрограда, контрреволюционного мятежа, когда офицеры и юнкера на день захватили телефонную станцию, бойкота государственных служащих, отказывающихся служить Советам. Он видел, как переодетые провокаторы-офицеры стреляли с чердаков в прохожих и как кронштадтцы разогнали толпу хулиганов, пытавшуюся разгромить винные склады.

Рид всюду поспевал и везде успевал. Захваченный тысячью дел, он тем не менее ни на минуту не забывал, что он журналист, и пользовался каждым случаем, чтобы обогатить свои материалы к будущей книге. Рид умудрился собрать за эти немногие недели почти полные комплекты газет, выходивших в Петрограде, множество прокламаций всех партий, различных листовок, приказов, объявлений, афиш. Большинство этих бесценных для историка документов он просто содрал со стен и круглых афишных тумб, стоявших в те времена на перекрестках улиц. Однажды Рид едва приволок, домой целую бумажную плиту из шестнадцати плакатов самых противоположных партий, наклеенных один на другой.

— Вот, одним махом заполучил всю русскую революцию, — объяснил он, чрезвычайно довольный собой, жене.

Луиза только покачала головой. Интересно, как Джек думает везти в Америку эти горы бумаги?

Пришло известие из Москвы, что юнкера зверски расстреляли в Кремле революционных солдат и в городе идут жестокие бои. Обыватели сразу разнесли, большевики до камня разрушили первопрестольную, Кремль сожжен, соборы разграблены. Опровергнуть слухи было нелегко: Николаевская железная дорога бездействовала из-за саботажа Викжеля[18], не признававшего Советскую власть. И весь обывательский Петроград ужаснулся: «Большевики бомбардировали Кремль! Вдребезги разбита святая святых русской нации!»

Клевете поверили многие. На заседании Совнаркома заплакал Луначарский и подал в отставку: «Не могу вынести этого разрушения красоты и традиции!»

Петроградский ВРК с помощью рядовых железнодорожников овладел Николаевским вокзалом и отправил в Москву несколько эшелонов моряков и красногвардейцев.

Эти события взволновали Джека. Комментируя их, он написал: «В сущности, Петроград, хотя он вот уже двести лет является резиденцией русского правительства, все же так и остался искусственным городом. Москва — настоящая Россия, Россия, какой она была в прошлом и станет в будущем. В Москве мы сможем почувствовать истинное отношение русского народа к революции».

15 ноября, заручившись пропуском в Смольном, Рид с женой выехали в Москву. В занесенной снегом первопрестольной столице маленькие извозчичьи санки доставили их в гостиницу «Националь». Все стекла были выбиты, по номеру гулял ледяной ветер. На пустынной Тверской булыжная мостовая была разворочена, попадались воронки от снарядов.

Позавтракав в вегетарианской столовой (над входом надпись: «Я никого не ем!»), Рид отправился в Московский Совет, занявший импозантный генерал-губернаторский дворец на Скобелевской площади.

В роскошном парадном зале десятки женщин-работниц прямо на полу шили из красных и черных полотнищ знамена для похорон жертв революции. У многих на глазах были слезы…

За письменным столом в углу зала сидел человек средних лет, в очках, одетый в старенькую черную блузу. Познакомились. Это оказался Михаил Рогов, один из руководителей Московского Совета.

Он внимательно выслушал американца, хмыкнул язвительно:

— Ну и брехуны!.. Москва стоит, как стояла. Повреждения есть, конечно, но их залатаем. А вот людей… людей не вернешь. Наших много полегло. Завтра хороним утром. Приходите.

Потом добавил возмущенно:

— А эти-то каковы? Меньшевики и эсеры? Предлагают хоронить наших вместе с юнкерами…

Рид обошел за день город, сколько мог. И убедился, Рогов прав: Москва жива!