Мне хотелось сказать ему правду, поведать о джинне из дворца и моем долге. Но я не мог. Я чувствовал рядом предков, которыми поклялся. Они с укором смотрели из темноты и не давали открыть рот. Предать их значило бы перестать быть альмаутом. Перестать быть самим собой, Гасиком из аль-Харифа…

— Я просто подумал, что завидую тебе, Амаль. Завидую тому, что у тебя есть Инас. Что она ждет тебя и скоро станет твоей альниссой.

Амаль печально вздохнул.

— Быть может, я не так рад этому, как рад этому ты. Я люблю ее, но не знаю, как долго смогу жить на одном месте. Экспедиции для меня все. Боюсь, я буду плохим отцом.

Мы просидели еще какое-то время. Приглушенный свет мисбахов освещал пространство внутри сакфа. У дальней стены прикрытый разноцветным ковром стоял большой резной сундук, в котором — я точно знал это — хранилась Топазовая Сфера. Этот артефакт ждал от нас Совет аль-Харифа и очень скоро он должен был поменять хозяина.

В мою последнюю ночь во дворце старец напутствовал меня:

— Там, на мысу Асвад, вы найдете кое-что ценное, огромный топаз, какого ты раньше не видывал. Жди и не проявляй себя. На обратном пути вас настигнет песчаная буря. Когда она закончится, иди за дюны в сторону реки Кабир. Там ты кое-кого встретишь и расскажешь, где Амаль хранит топаз. На этом твой долг будет исполнен.

— И что станет с самоцветом?

— Если все пойдет по Плану, а у меня в этом нет сомнений, он поменяет хозяина, нельзя, чтобы топаз оставался у Амаля. Свершится то, что до́лжно. В конечном итоге Башни падут. Всех нас ждет Очищение и новая эпоха, взращенная на Семенах Перемен. Не сомневайся в том, что это необходимо. Нельзя построить новое, не разрушив старое до основания.

— Но все эти смерти, неужели без них не обойтись?

— Как говорил Аврелий, иногда, чтобы вылечить заразу, надо прижечь ее каленым железом. Строители Башен обманули нас, спрятали от Наблюдателя свои грехи. Алчность, жестокость, разврат. Посмотри на этот мир, где он оказался за последние тысячи лет? Похож он на землю обетованную? Похож на то, что ты хотел бы видеть? Мы, Сеятели, ждем новый здоровый мир. Помоги нам вылечить его и со временем ты поймешь, что мы были правы.

11

Следующим вечером нас настигла песчаная буря. Ее завывание набатом отзывалось у меня в голове. Когда все закончилось, я, никому не сказавши, покинул лагерь и отправился в сторону реки Кабир. За дюнами ждали двое цтеков. Мне казалось, что оба смотрят с презрением. Никогда прежде я не разговаривал с ними. То были враги, опасные и жестокие.

— Так это ты, Гасик из аль-Харифа? — спросил меня один из них. Его одежды были украшены перьями, а нос напоминал орлиный клюв.

— Да. Давайте закончим с этим быстрее.

Я рассказал, где Амаль хранит Топазовую Сферу. Воин кивнул и коротко бросил:

— Странное нынче время. Альмаут помогает цтекам…

Он покачал головой, и я понял: его презрение было в действительности удивлением.

— Кто предупредил вас обо мне? — не удержался я.

— Эта встреча была предначертана. В течуаканских скрижалях ей отведена целая глава. Мы нападем ночью, постарайся выжить.

— Мой долг исполнен, я буду защищать свой караван. Лучше бы вам отказаться от этой затеи.

Цтек усмехнулся, но, ничего не сказав, развернулся, и оба они пошли прочь. Я смотрел им вслед и думал о том, что, возможно, из-за любви — прекраснейшего из чувств — стал соучастником величайшего зла, обернутого в величавые речи о всеобщем спасении. Мне был непонятен ни План, ни то, что должно было наступить после падения Башен, когда Завеса источится и на земле не останется ни капли воды, а, значит, и жизни.

Будет ли место любви в новом мире? А место предательству? Будет ли там хоть что-то, делающее нас людьми? Этого ли хотел Наблюдатель, или Сеятели просто фанатики? Быть может, если так, они ошибаются, и то, что я сделал, ничего не изменит? Завеса, как и прежде, будет защищать оазисы, а Азрах, огромный огненный бог на горизонте, лишь выглядывать из-за нее, напоминая о своем присутствии, но не испепеляя все вокруг.

О, духи Пустыни, за что вы послали мне эти испытания? О, мудрые предки, почему не остановили меня? Много ли времени теперь нам осталось? Много ли дней и ночей, пустых разговоров, женских объятий? Значит ли теперь хоть что-то мое предательство? Смогу ли я как прежде смотреть Амалю в глаза? А Инас, разве она желала мне зла? Была добра, внимательна и тепла. Была моей мечтой и надеждой, моим несбывшимся счастьем. Разве достойны все они смерти, даже если в этом состоит воля Старого Бога?

Джахарит привел меня в эту точку. Любовь обернулась злом, а все мои действия — чем-то прямо противоположным тому, к чему я стремился.