Рядом со старцем, сложив руки на груди, возвышался великан, спасший меня из лап гули. Он совершенно не шевелился и был похож на статую. Сейчас, при хорошем освещении, я понял, что он тоже никак не мог бы быть человеком. Пропорции тела казались столь странными, что я удивился, как не заметил этого при первой встрече. Слишком широкие плечи нависали над головой, словно у горбуна. Ноги отстояли от таза и были вывернуты неестественным образом, будто он согнул их в коленях и опирался на носки.

Я не помнил, как оказался во дворце, но голова моя раскалывалась от нестерпимой боли, будто весь день прошел в обнимку с бутылкой арака.

— И вот мы снова встретились, благородный Гасик, — проговорил старец, переведя на меня взгляд. — Инсан Али, будь добр, накрой стол.

Великан ожил, кивнул и зашагал в соседнюю комнату, громко ударяя железными сапогами о каменный пол. Двигался великан какими-то рывками, как душевнобольной на базаре.

— Кто это? — спросил я старца.

— Мой помощник вот уже много лет. У него славный характер и масса других достоинств.

Я не стал расспрашивать, поскольку видно было, что старик не собирается сообщать мне более.

— Я знал, что снова увижу тебя. Подумал ли ты над моим предложением, мудрый Гасик? Согласен ли?

Все во мне и сопротивлялось, и стремилось сказать да. Сопротивлялось из-за Амаля. Стремилось из-за Инас. Никакие богатства этого мира не склонили бы меня к предательству. Никакие другие силы не заставили бы поступить так, как я поступил. Но я не видел иного способа получить махр, достойный прекраснейшей из женщин. Я хотел быть ее раджулом, утопать в бездонных глазах и называть своей альниссой.

Разве не все прощает любовь? Разве это чувство не самое светлое из данных нам Азрахом? Разве не Асфара учила любить беззаветно и страстно? Но искупит ли любовь предательство? Достоин ли я по-прежнему ходить по этой земле, возжелав женщину настолько, что согласился попрать дружбу? У меня не было ответа, как не будет его ни у кого, кто окажется на моем месте.

О, если бы я знал, что это ничего не изменит. Возможно, тогда я принял бы другое решение. Но может ли смертный знать будущее? И может ли смертный знать что-то наверняка?

— Хорошо. Будь по-твоему, — ответил я, и все внутри содрогнулось от этих слов.

6

Жизнь удивительна. Каждый хочет купаться в лучах славы, быть идеалом для подражания, примером, о котором помнят легенды, а поэты складывают стихи. Каждый стремится к добродетели. Но каждый однажды сталкивается с выбором.

Я пошел за своим сердцем, внял его зову. Видит Пустыня, просто не мог иначе. Кем бы я был, откажись от любви? И кем я стал, не отказавшись?

Амаль верил мне. Помог стать раисом, возложил на мои плечи охрану большого каравана Фарехов. И я был благодарен. Служил верой и правдой, делал все, что от меня зависело. Отбирал людей и оружие, проводил тренировки, не спал ночами, вглядываясь в непроглядную темень Пустыни. Я мало понимал в исследованиях, которые проводил Амаль, но был на своем месте и выполнял то, что у меня получалось хорошо.

Я восхищался им. Пусть это звучит громко, но Азрах свидетель, Амаль был для меня кумиром. Соратником, другом, старшим братом. Я завидовал его уму, его умению найти свой подход к каждому, будь то ученый или воин, торговец или дипломат. Люди уважали его, тянулись, доверяли. В аль-Харифе ему пророчили большое будущее, порой шептались, что когда-нибудь он затмит самого Гияса.

Но я никак не мог понять, что происходит между ним и Инас. Разве может мужчина так долго встречаться и не хотеть большего? Разве может мужчина раз за разом оставлять ее в одиночестве, вместо того чтобы вручить махр и зачать ребенка?

Я старался убедить себя, что вовсе не ревную. Ревность недостойна благородного альмаута. Но так ли это было на самом деле? Знаю ли я ответ и могу ли его озвучить? Хотя бы самому себе. Быть может, именно ревность — истинная причина моих поступков? Быть может, именно ревность заставила меня согласиться на предложение джинна из затерянного в песках дворца?

Мы разговаривали со старцем много часов. Он признался, что уже во второй раз перенес меня из аль-Харифа на юг, к морю Факела. Я так и не смог понять, как это возможно. Он много говорил о времени и странности его хода. Размышлял о пространстве, сравнивая мир то с листом бумаги, то со сферой. Я внимал словам, но мысли не проникали в меня, а обходили стороной, словно вода, на пути которой попался большой валун. Я чувствовал себя муравьем на стене дома, который не знает, что у дома четыре стороны, а не одна лишь бесконечная поверхность из обожженного кирпича. Мой мир был плоским, а старец пытался убедить меня в обратном.