Читаем Дым под масками полностью

Солоухайм был закручен спиралью от центра. Если смотреть с дирижабля, было видно, что спираль щерится на прибывающих черными пиками крыш и дома лепятся почти вплотную. Но между четкими черными линиями было множество подворотен, пожарных лестниц, сквозных подъездов и ходов, позволяющих не плутать в лабиринтах дворов.

Их Штефан и старался держаться. С улиц раздавались крики, выстрелы и частое шипение электрических разрядов. Мимо то и дело пробегали люди с синими нашивками на рукавах или в синих же, кое-как намотанных шарфах. Он только провожал их удивленным взглядом. Солоухайм был серым городом с черными крышами. Серые стены, серые окна и много серого снега, который то растекался в водянистую грязь, то застывал ледяной коркой, по которой скользили любые ботинки. На фоне серого яркие, синие пятна становились идеальными мишенями.

– Идем! – вдруг схватила его за руку какая-то женщина в длинном синем пальто. – Идем, все уже там, чего ты ждешь!

Она потянула его от черного провала перехода на беспощадный мутный зимний свет. Прямо у них над головой разбилось окно, и Штефан отшатнулся под козырек ближайшего крыльца.

Женщина его так и не отпустила. Глаза у нее были дурные, и казалось, что она не слышит и не видит, что происходит вокруг.

– Подожди, мне надо забрать Вито! – проникновенно ответил он, пытаясь забрать руку.

– Кого?! Идем скорее!

– Вито! – терпеливо повторил Штефан, будто для женщины это имя хоть что-то значило. – Нельзя без Вито на площадь, никак нельзя.

Уверенный голос подействовал – женщина разжала пальцы, отвернулась и, кажется, тут же забыла о существовании Штефана.

Он зло сплюнул в сырой снег и поспешил скрыться в черном тоннеле перехода. За спиной раздался грохот и крик – кажется, из окна выбросили что-то тяжелое.

Уже в конце перехода он запнулся о что-то мягкое и упал, едва успев выставить руки. Снег зло оцарапал ладони, а что-то мягкое оказалось еще и чем-то мокрым. Штефан не стал разглядывать, о чей труп споткнулся, только выругался, когда вышел на свет и обнаружил, что пальто пересекает широкая черная полоса.

Теперь запах гари существовал не только в воображении Штефана – он намертво вплелся в ледяную сырость и усиливался с каждым шагом. Голоса становились все отчетливее. Когда пришлось идти мимо рынка, низко пригнув голову и стараясь стать как можно незаметнее, он разглядел, как десяток молодых людей избивают ногами лежащих ничком жандармов, а толпа рабочих вокруг что-то одобрительно скандирует. Но, приглядевшись, понял, что ошибся – это жандармы вбивали в снежное крошево сброшенные мундиры.

Проскользнуть в следующий двор не удалось – он был перегорожен наспех собранной баррикадой, угрюмо ощерившейся дулами винтовок и повисшими синими знаменами. Под разбитым экипажем в основании баррикады Штефан разглядел труп – белая жандармская лошадь, шерсть в бурых пятнах, голову изуродовало выстрелом дроби.

– Инсталляция, – уважительно протянул он, поднимая повыше воротник.

Он шел вдоль стен, часто поднимая глаза, чтобы следить за окнами. Следующий переход, узкий и почти незаметный за фонарным столбом, уже чернел впереди, когда Штефан увидел мертвого санитара.

Ему наверняка еще не исполнилось и двадцати. Мальчишка лежал, раскинув руки, весь обсыпанный поблескивающим розовым, как клубничный сорбет, снегом. Смотрел застывшими, забитыми снегом глазами на нависающие черные крыши.

– Пусть следующий Сон о тебе получше будет, приятель, – пробормотал Штефан, торопливо творя над мертвецом знак Спящего, а потом наклонился, перевернул его на спину и стянул с него широкую форменную куртку.

Штефан был не суеверен – да, прошлому владельцу не помогла медицинская неприкосновенность, но это не значило, что не поможет ему. Для артистов, конечно, тоже существовала закрепленная различными конвенциями защита, но Штефан справедливо полагал, что если бегать по улицам загримированным и в сценическом костюме – в него выстрелят еще быстрее.

– Чтоб тебе, Вито, тоже присниться, только кривым и с импотенцией, – прошипел он, выглядывая из-за угла.

Он и не подозревал, что в Солоухайм столько людей. Они наполняли улицы, высовывались из окон и размахивали флагами на крышах. То тут, то там мелькали черные мундиры и раздавались выстрелы – далекие хлопки и близкий, пахнущий порохом грохот.

Штефан заметил, что на него смотрит с крыши какой-то мужчина с винтовкой. Решив не проверять, чем привлек его внимание, Штефан нырнул в подворотню и замер.

У стены, спиной к нему, на коленях, заложив руки за голову, стоял светловолосый парень в студенческом сюртуке, подпоясанном обрывком синего знамени. Жандарм в сером мундире приставил револьвер к его затылку.

Штефан успел удивиться. Ему казалось, они стоят так бесконечно долго, замерев в тянущемся мгновении. Между эполетов жандарма по спине тянулась форменная вышивка в виде левиафана. На нее-то Штефан и смотрел, завороженный игрой неверного зимнего света на серебристых нитях.