Иван Разбой обалдело смотрит на Глебуардуса.

— Что, пробрало? — усмехается дюк.

— Еще бы. Никак к этим чудесам привыкнуть не могу. Мы же во сне своих двойников видим.

— Вот именно, двойников. Надеюсь, тебе там Марк рассказывал о твининговых мирах? Заметь, байки Григория Цареграда про сон во сне я в консидерацию не беру.

— Что ж, наверное, такое возможно, почему бы и нет, — Ивану вся эта история с недавних пор нравится как новый нетривиальный сюжет.

— Припомни хорошенько, Ваня, припомни себя там.

Иван Разбой садится в кресло и массирует виски.

— Постой, постой, Марк… как же это… Григорий исчез, да. Постой! Я же там не помню вообще, кто таков Григорий! Как такое могло случиться? Сейчас помню, а во сне — нет!

— И сон для тебя как реальность, не так ли?

— Чистая реальность. У меня со снами целая комедия образовалась. Я не только такую реальность вижу, когда сплю, я и события из здешней жизни видеть начал.

— Когда начал?

— Да вот… — задумывается Иван Разбой, — да вот после Мура. Мы с Пимским еще беседовали… А сейчас кошмары про последний поход прекратились, и вижу я хотя бы графа Мамайханыча, где находится, чем занят.

— Еще кого видал?

— Хм… — Разбой начинает краснеть, — хм, ну, да что там — сестру твою Катрин, вот…

— М-да? Так что твой Мамайханыч?

— Вот бы проверить — на самом деле он при деньгах нынче или опять же только сон?

— Отчего бы не проверить. Ты эти сны по ночам видишь?

— Когда же еще?

— Скажем, после обеда.

— После обеда я газеты читаю. Но если не читать газет, то вполне… Почему б и нет?

— Хотя бы сейчас? Пройдем в комнату, ляжешь. Перед сном ты настраиваешься, кого видеть во сне, Иван?

— Гм… собственно, нет. Сон — штука такая, да я еще и не обедал…

— Но вот если я прошу тебя перед сном подумать обо мне, чтоб во сне понаблюдал за мною? После пробуждения сопоставим. Как? Просто подумай, и ни о ком кроме.

— Что ж, кто знает? Быть может, вправду Мамайханыча я наблюдал оттого, что много о нем вспоминаю — он наш меценат, но хитрющий.

— Итак, не станем откладывать дела. Пройдем.

— Но если не смогу уснуть? Или если это окажется не такой сон, а обыкновенный?

— Вопросов много. Надо попытаться. Не уснешь — не беда, я тебя из гостей не отпущу, ночевать оставлю. Уснешь, так или иначе. Ну а что до того — особым твой сон выйдет или ординарным, что ж, на всё воля божья. Дело же не терпит отлагательств.

Иван сам желает узнать настоящие свойства своего сна и оттого не отвечает отказом. Он позволяет отвести себя в гостевую комнату. Снимает один лишь пиджак да сбрасывает туфли, и ложится на кровать поверх покрывала. Прикрывает глаза. Спать, конечно, не хочется. Надо бы подумать о чем-то успокаивающем. А о чем? Смешно, право слово. Ах да, ну конечно, о Глебуардусе, что там дюк поделывает? Ну вот, сейчас гадать стану, где он. Скажем, в библиотеке, скажем, раскуривает трубку — она у него погасла. Он ее начал было курить в разговоре, да положил на стол и позабыл. А теперь… Нет, фантазирую…

Устал. Какая-то постоянная усталость, уже давно, с исчезновения Пимского. Может, такое происходит из-за впечатлительности натуры, может, что-то другое действует. Как-то неявно изменилась жизнь, стала давить новой, незримой ранее стороной. А если это хлопоты вокруг съемок фильма? Не от них, нет — мелюзга, мелко это всё. Что-то иное, что-то такое, что изнутри берет. Такое, пожалуй, камерой не передашь, камера такое не возьмет, нет. Так что? Ах да, дюк.

Иван Разбой засыпает. Неяркие ноябрьские лучи проникают из-за штор в комнату, свет лежит узкими полосками на ковре, на подушке, едва касаясь щеки спящего.

Глава вторая

Мир гипербореев.

Григорий Цареград, Пим Пимский и Данила Голубцов не торопясь поднимаются на вершину холма. Собственно, не поднимаются даже — сам воздух движет их к вершине.

С вершины открывается вид на зеленое море леса.

— Здесь так, Данила, — говорит Григорий, — с этого холма виден только лес, с другого — океан, с третьего, скажем, горы; есть и такие холмы, с которых видны наши поселения.

— И города, — уточняет Пимский.

— И города, но здесь особые города, — сообщает Григорий.

— Да, город — народу много, весело. Полисы греков, живописно разбросанные по крутобоким берегам фиордов города варягов, немного севернее.

— И кельты, — добавляет Григорий. — Люди селятся целыми нациями, так удобнее.

— Господа, — прерывает Голубцов.

— Какие здесь господа? — спрашивает Григорий.

— Неужели у нас нет более серьезных тем?

— Есть, конечно, — невозмутимо отвечает Пимский. — Здесь много интересного. Когда дорастешь — узнаешь. Ты здесь покуда еще ребенок, кроме наглядных картинок…

— Пейзажей.

— …и пейзажей ничего уразуметь не можешь. Сложно здесь.

— На первый взгляд, — уточняет Григорий. — Так вот о холмах. Их, на самом деле, нет. Поэтому мы видим не холмы, а совсем другое.

— А на чем же мы стоим? — удивляется Голубцов.

— На холме — на чем же еще? — удивляется Пимский.

— Понимаешь, Данила, ты говоришь о поросшей вереском и дроком большущей куче земли, а Пимский — о состоянии любозрения. Это в наших бывших мирах состояния были лишь внутри нас, здесь же их можно созерцать воочию.