В течение двух недель не происходило ничего достойного упоминания. Канули в небытие дни-близнецы. Они слились в неразличимое пятно на моей биографии, будто хозяин засветил кадры фотопленки. Подозреваю, что все это время я занимался исключительно своим телом. Зато вскоре меня уже можно было узнать по старой фотографии. Параметры приближались к допараноидным: при росте метр девяносто я весил под восемьдесят килограммов, и это был отнюдь не жир. На голове отросли волосы, правда, гораздо более темные, чем раньше, а справа над ухом появилось седое пятно. К тому же я заимел равномерный загар, подозрительно белые зубы и, скажем прямо, превратился в привлекательного самца.

Единственное, что меня беспокоило, это боль, все чаще возникавшая внизу живота, особенно после физических нагрузок. Впрочем, «беспокоило» – не то слово. Я просто отметил незнакомый симптом и, поскольку хозяину было все равно, терпел, когда боль усиливалась.

А она усиливалась с каждым днем…

27

Наконец настал день моего знакомства с «клиентом». Об этом меня оповестил хозяйский голос – под вечер, часов около пяти, когда я крутил педали на велотренажере. Пришлось срочно принять душ, напялить вечерний костюмчик и отправляться на работу.

Впервые с момента моего «пострига» я оказался за пределами служебного комплекса. Новые впечатления, абстрактные, словно сменяющиеся картинки в калейдоскопе, не вызывали эмоций. У меня по-прежнему не было никаких проблем с выбором маршрута. Я двигался, будто бомбардировщик, летящий в режиме следования рельефу местности. В результате я, скорее всего, очутился в одном из соседних зданий.

Здесь я должен был найти комнату 2-24. Интерьеры холлов отличались скороспелой роскошью, растиражированной дизайнерскими фирмами. Народу было мало, и никто никем не интересовался. На позолоченной ручке комнаты 2-24 висела табличка «Не беспокоить!». Возникло некоторое противоречие с управляющей программой. Тем не менее внутреннее давление пересилило, и я постучал.

– Входи, – раздалось из-за двери. Голос оказался знакомым, почти родным.

Я вошел.

Тогда мне было все равно, а теперь могу сказать, что впервые в жизни я увидел столько несопоставимых вещей одновременно. Огромная сумрачная комната; на окнах – полузакрытые жалюзи; посередине – круглая кровать, на ней не меньше десятка подушек и подушечек разной толщины; люстра под потолком, а рядом – железная клетка, подвешенная на толстых ржавых цепях. Цепи закреплены в кронштейнах, намертво привинченных к полу. В глубине – бар и внушительная батарея всевозможного пойла. Возле одной из стен установлен грубо обработанный деревянный крест с кожаными ремнями на перекладине. Под крестом – зловещего вида плеть, телевизор «филипс классик лайн» и большой алюминиевый таз. Повсюду множество зеркал, в том числе кривых. На низком столике – наручники, початая бутылка французского коньяка, детская соска, телефон и черная роза. На дальней стене – отталкивающие африканские маски, а также огромное полотно с разноцветными отпечатками чьих-то мощных ягодиц – стопроцентный высококачественный «боди-арт».

В довершение всего на низком кожаном диване в окружении скалящихся масок сидели двое – Виктор и усыпанная бриллиантами сорокалетняя корова, от которой сразу же поступил беззвучный и фатальный для меня сигнал: «Ты – мой!»

Эти двое непринужденно беседовали; Виктор называл корову Эльвирой. Смех и грех! В ней было килограммов семьдесят одного только мясного филе, но сало и кости тоже, наверное, весили немало…

При виде моего заклятого врага я не ощутил дискомфорта. Во мне не было страха и ярости. Неудобство причиняла разве что боль внизу живота.

Виктор тоже смотрел на меня равнодушно и беззлобно – я стал для него не опаснее, чем выставочный пудель.

У Эльвиры глазки были черными, обведенными траурными тенями, отчего даже ее похоть приобретала мрачноватый оттенок. В руках она вертела цветные фотографии – вблизи я узнал на них себя. Фас, профиль, полный рост, без одежды и в «приподнятом настроении». Не помню, чтобы меня когда-нибудь фотографировали в «Маканде», но эти ублюдки умели вырезать из памяти лишнее.

– Вот он, ваш красавец! – сказал Виктор. – Номер тридцать седьмой по каталогу. Он в прекрасной форме, не так ли?

Она скептически хмыкнула. По-моему, просто по привычке. Она была не из тех, кому можно всучить товар с дефектом. В течение нескольких минут она разглядывала меня из своих темных амбразур.

Воспользовавшись паузой, Виктор плеснул коньяку в две серебряные стопки. Все это время я стоял неподвижно, не испытывая ни малейшей неловкости. Если бы мне приказали, я продемонстрировал бы свои принадлежности с таким же безразличием.

– Я могу делать с ним все что угодно? – спросила наконец бриллиантовая корова с плотоядным интересом, который не предвещал мне ничего хорошего.

– Все, что оговорено в контракте, – мягко уточнил Виктор. – Пожалуйста, помните о штрафах за нанесение необратимых повреждений. И, естественно, вывоз за пределы нашей территории строго запрещен. Впрочем, это практически невозможно.