Надо признать, что мужчин здесь кормили, как призовых быков, а женщинам не давали испортить фигуру. Еда была калорийной, качественной, и ее было много. Боюсь, что тормоза забарахлили, и я нещадно перегрузил свой истощенный организм. Во всяком случае, икры в тот раз я слопал столько же, сколько за пятнадцать предшествовавших лет.

Соседи меня не интересовали. Я пялился или в тарелку, или прямо перед собой – пока жевал. Если кто и попадал в мое поле зрения, то я отмечал появление нового объекта, идентифицировал его и тут же забывал о нем.

На поверхностный взгляд, степеней свободы здесь было побольше, чем в психушке, но это именно ПОВЕРХНОСТНЫЙ взгляд. После того как свиноматки помогли мне сделать первые шаги и ознакомили со средой обитания, я уже не нуждался в опекунах. Настоящий опекун и полновластный хозяин поселился внутри меня. И невозможно было провести границу между посторонним влиянием и проявлением собственной извращенности.

Доберманами тут и не пахло, но строжайшим из надзирателей стало мое подсознание. Оно никогда не меняло приоритетов и никогда не отдыхало. Оно непрерывно расчленяло то, что пытались создать воля и мозг в часы активности. Оно не прекращало свою разрушительную работу ни днем, ни ночью – как клубок червей, поедающих труп. Оно пожирало сны и навсегда прятало их в своей зловонной утробе. Во мне трепыхался неуловимый карлик моего подавленного «эго», но его потуги были такими жалкими, что зарождавшаяся в глубине дрожь не достигала поверхности.

…Голос внутреннего хозяина совпал по времени с очередным сигналом. «Спать!» – произнес голос, и я тут же почувствовал, что действительно дико устал. Человеческое стадо начало разбредаться. Я отодвинул пустой поднос и в полусонном состоянии направился в спальный отсек.

Данное помещение сильно напоминало мертвецкую, но тогда это меня нисколько не смущало. А еще отсек был чем-то неуловимо похож на дешевую ночлежку в Гонконге, которую я однажды видел по телевизору. Она представляла собой лабиринт многоэтажных клеток, разделенных узкими запутанными проходами. У обитателя каждой клетки было чуть больше места, чем в гробу. Перед камерой возникали части тел или лица за решеткой. В глазах тех желтолицых застыли пустота и безнадежность. Они уже не жаловались на судьбу. То же самое можно было сказать про меня.

Сходство моей новой спальни с ночлежкой оказалось отнюдь не внешним. Прежде всего, здесь было довольно прохладно. Вентиляторы прогоняли наружный воздух сквозь отверстия, забранные сетками. Никаких окон и только одна дверь. Очень высокий потолок, лампы дневного света. Выключатели на стенах отсутствовали.

Я пробрался вдоль ряда расставленных на полу пластмассовых боксов, похожих на поваленные телефонные будки, к своему спальному местечку под номером тридцать семь. Хрен его знает, откуда мне это было известно. Боксы закрывались примерно так же, как цинковый гроб, в котором меня сюда доставили. Я невольно сравнил. Та же конструкция, те же размеры, те же прямоугольные окошечки в изголовье, но другой материал – более дешевый и не столь одиозный.

К каждой крышке была привинчена табличка с номером и именем. Я тупо прочел все тридцать шесть – от Гаврилы под номером первым до моей ближайшей соседки Лолиты. Да, это была форменная ночлежка для зомби. Некоторые боксы еще пустовали, но я не пропустил ни одного и насчитал около двух десятков «постояльцев». Я рассматривал их лица через стекло. Спящие выглядели умиротворенными и безмятежными, будто младенцы.

На крышке тридцать седьмого бокса имелась совсем новая табличка, на которой было написано: «Максим». Замечательная оперативность, которую я тогда оказался не в состоянии оценить. Я открыл крышку. И увидел нечто вроде пустой ванны. В середине днища чернело отверстие для стока воды. Эти ребята из «Маканды», наверное, знали, как полезно спать на твердом.

Одеяла и постельное белье, судя по всему, считались излишествами.

Я разделся до трусов. На торцевых стенках бокса были сделаны специальные карманы для одежды. Впрочем, галстук я так и не сумел снять. Запрет был строжайшим и нерушимым, точно инстинкт. Я улегся на дно и опустил «дверь». Глазки закрывай, баю-бай…

Мысль о том, что ночью мне может понадобиться выйти по нужде, не появилась в голове ни на секунду. Подозреваю, что мои рефлексы тоже изменились до неузнаваемости. Для меня существовал только текущий момент. Прошлое немедленно исчезало, словно пейзаж за окном несущегося поезда, а будущее тем более было неизвестно.

«Конец», – сказал голос.

Я сложил руки на груди, как благочестивая монахиня, и погрузился в абсолютно спокойный и глубокий сон без сновидений.

26