Читаем Двенадцать полностью

Рассматривали витрины. Ругались с милиционерами. Пили пиво… Они все были НОРМАЛЬНЫЕ. И проблемы у них были НОРМАЛЬНЫЕ. И в народных недрах время от времени сверкали клетчатыми торбами приезжие, счастливые обладатели другого мира, тихого, сонного, где благополучие измеряется наличием водки на столе, успех — наличием хрусталя, а любовь — наличием планов на вечер. Когда-то в этом котле варилась и я. (Слово «котёл» и слово «варилась» отчего-то неприятно царапнули.)

Теперь я была обречена. Сойти с ума, быть арестованной и приговорённой к какой-нибудь смертной казни, умереть в родах — что ты выбираешь, Наташенька?

* * *

Мы остановились у могучей «сталинки». Из невидимого за деревьями открытого окна в ночь вываливалась суровая песня про «парнишку, который на нарах услышал, что мама болеет…».

— Учти, еды у меня нет. Готовой, во всяком случае. К тому же я тебя сейчас оставлю и вернусь только завтра.

— Почему? — мне стало плохо от мысли, что я буду одна в чужом доме.

— У меня есть дела и личная жизнь. А у тебя будет телевизор и двадцать четыре канала, — рассматривая моё печальное лицо, он смягчился. — Хорошо, я сейчас куплю тебе ещё пиво и чипсы…

В квартире он сразу показал мне туалет и ванную. Пока я пыталась смыть с себя пот, кровь и слёзы, он уже щёлкнул дверью. Я тряслась под душем и никак не могла отрегулировать температуру воды. Нас с водой бросало то в жар, то в холод. А потом просто хлынула ледяная. Что ж, прекрасно! Я заорала это, смело глядя в рыло душа! Добивайте! Заливайте! Всё равно смысла нет! Всё равно! Давайте!

Я била себя по животу, а кран — по наглой краноморде… Потом остановилась… Ладно — кран… Но при чём тут этот, который у меня в животе… Его — то за что…

И новая волна горькой ненависти. Как — за что? За то, что добавляет мне сейчас счастья и уверенности в завтрашнем дне! За то, что появился в самое неподходящее время! За то, что вынуждает меня саму совершить убийство! Убийство собственного ребёнка!

Ненавижу! Не хочу! Не могу! Хватит! Оставьте меня в покое! Я больше не играю! Я хочу сойти! Всё! Стоп!

Сколько я бушевала — не знаю. Горячая вода не появилась.

Мокрая, как трюмная крыса, я выползла в комнату. Макс не дал мне чистого полотенца. А в ванной висело то, чем наверняка вытирались многочисленные девочки.

Я влезла в ещё влажную рубашку, которую сняла с верёвочек в ванной. С волос текло, и я, проклиная всё на свете, открыла шкаф. Ничего, переживёт как-нибудь.

Он влез в мою жизнь и всё перелопатил, теперь я влезу в его шкаф.

В шкафу был беспорядок. На вешалках вперемешку с мятыми рубашками болтались лифчики. Свитера были свалены в кучу и вывернуты наизнанку. Какие-то маскарадные костюмы, какие-то инфернальные кожаные трусы в заклёпки, пятидесятый размер… Да он — весёлый парень!

Полотенца я не нашла и вернулась к тому, чужому, висящему в ванной. Ну что? Разве стало приятнее жить от этого, а? Да мне стало в тыщу раз хреновее!

— Я хочу найти чистое полотенце, — говорила я вслух. — Хочу таблетки от головной боли. Хочу что-нибудь поесть. Я вижу, что у этого сластолюбца не дом, а бордель. И мне нужно было сразу ехать к Лёве. Там хотя бы чистые полотенца. А одной быть одинаково плохо и там и здесь. Сейчас я найду еду и буду есть. Потом найду снотворное и буду спать. Или найду телефон и позвоню Лёве.

Холодильник был пуст и засорён тарелками со старыми пайками, покрытыми голубой плесенью. Когда-то что-то из этого было яичницей, что-то — дичью непонятной уже породы… Одни тонюсенькие рёбрышки арочкой торчали вверх из чёрной горки полусгнившего гарнира. Надкушенное, сморщенное яблоко. Непонятно почему лежащий здесь заплесневевший хлеб с бахромой следов чужих зубов на боку… Полупустая бутылка с кетчупом и та доверху забита плесневелым пушком. Омерзительно.

С едой не повезло.

С полотенцем не повезло.

С жизнью не повезло.

Тогда я просто врубила все имеющиеся в доме электроприборы, и оно гудело-играло-веселилось, как будто вокруг меня ключом била жизнь в её прекрасном мещанстве. Как будто рядом бродили близкие мне люди, озабоченные стандартными домашними вопросами. Телевизор, пыльный, но шумный, красил мою поганую жизнь лучшей двадцаткой MTV, музыкальный центр ворковал ди-джейским голоском, фен… Зачем ему фен дома? Он же не девица, зачем ему дома фен, этой сволочи? Я села к окну и тупо уставилась на фонари.