Читаем Две могилы полностью

Пендергаст молча ждал. Он оглянулся на беспорядочную толпу близнецов-рабов, наблюдавших за этой сценой с разинуты­ми ртами. Похоже, они не имели ни малейшего понятия о том, что происходит. Строй солдат находился как раз напротив них. Две группы близнецов, смотревших друг на друга через непре­одолимую пропасть, которую разверзла между ними биология, генетика...

Переводя взгляд с рабов на солдат и обратно, Пендергаст видел одни и те же лица. Только выражения на них были разные: у дефектных — уныние и опустошенность, у солдат — удовлетворенность людей, нашедших свое место в жизни. Все было так, как и должно быть, полный порядок.

Горло Пендергаста сдавило от ужаса. Его мутило при мысли о том, что и его жена воспитывалась здесь, что она появилась на свет таким же способом, только на более ранней стадии евгенического эксперимента, длящегося уже по меньшей мере три поко­ления — сначала в концлагерях Второй мировой войны, а потом здесь, в бразильских лесах. Эксперимента, целью которого, вне всякого сомнения, было создание новой, истинной расы господ, способной воссоздать Четвертый рейх, свободной от любых недостатков, присущих предкам, — от сострадания до близорукости.

Это была чудовищная идея. Бесчеловечная.

Оберфюрер Шерман спокойно произнес:

— Альбан, мы ждем.

Юноша с улыбкой шагнул к Пендергасту, оглянулся на капи­тана, размахнулся и ударил отца в челюсть с такой силой, что опрокинул на землю.

— Сражайся, — сказал он.

Пендергаст поднялся, вытирая кровь, текущую из разбитой губы.

— Боюсь, что не смогу доставить тебе такое удовольствие, Альбан, — ответил он.

Второй удар опять сбил Пендергаста с ног.

— Сражайся. Я не хочу, чтобы мой отец умер, как трусливая собака.

Пендергаст снова поднялся, неотрывно глядя на сына. Снова­ получил кулаком в челюсть. Снова упал.

Из толпы оборванных рабов послышался крик. Словно из ниоткуда, вперед выскочил Тристрам.

— Перестань! — закричал он. — Это же мой отец. И твой тоже!­

— Верно, — усмехнулся Альбан. — И я рад, что ты тоже все увидишь, Schwächling.

Он развернулся и еще раз ударил Пендергаста.

— Посмотри, как труслив наш отец. Как он жалок!

Тристрам неуклюже бросился на Альбана, но тот ловко укло­нился и подставил брату подножку — детская уловка.

Тристрам растянулся на земле.

Солдаты довольно захохотали.

Пендергаст молча стоял перед Альбаном, ожидая следующе­го удара.

¹²⁹ «Es zittern die morschen Knochen» («Дрожат гнилые кости») — одна из наиболее популярных нацистских песен, написанная в 1932 году поэтом и композитором Хансом Бауманом. С 1935 года — официальный гимн Германского трудового фронта. Существует множество стихотворных переводов песни на русский язык, и все они так или иначе искажают ее смысл в зависимости от воззрений переводчика. Поэтому ниже приведен дословный, не зарифмованный перевод:

Дрожат гнилые кости

Мир перед великой войной,

Мы преодолели страх,

Для нас это была большая победа.

Мы будем маршировать дальше,

Когда все рушится в прах,

Потому что сегодня нас слышит Германия,

А завтра услышит весь мир.

81

Смех замер. Альбан взглянул на лежащего в грязи брата. Затем повернулся к Пендергасту и вытащил из-за ремня пистолет «Вальтер P-38». Он почувствовал в руке холодную тяжесть оружия. Этот пистолет ему подарил Фишер на десятилетие, и Альбан сам вырезал из слоновой кости новые накладки на рукоять.

Его близнец, Сорок седьмой, сидел на земле, уставившись на пистолет.

— Не волнуйся, брат, — цинично усмехнулся Альбан. — Я во­все не хочу остаться без донора крови и органов. — Он отвел ствол в сторону. — Нет, это не для тебя, а для отца.

Der Schwäсhling встал.

— Возвращайся к своему стаду, — приказал Альбан.

Тем временем нацистские офицеры с нетерпением ждали развязки. Солдаты-близнецы тоже надеялись увидеть, как один из них — лучший из них, выбранный для бета-теста, — завершит испытания. Это было мгновение триумфа. Его триумфа.

И он не обманет ожиданий. Альбан проверил обойму пистолета, задвинул ее на место, не спеша дослал патрон в канал ство­ла и вытянул руку.

Однако его брат не двигался с места.

— Разве это хорошо? — громко и отчетливо спросил он по-немецки.

Альбан резко рассмеялся и процитировал в ответ Ницше:

— «Что хорошо? — Все, что повышает в человеке чувство власти, волю к власти, самую власть. Что дурно? — Все, что происходит из слабости»130.

— Это слабость, — возразил брат.

Альбан отмахнулся от него, как от надоедливой мухи, мешающей его выступлению перед публикой. Для полного счастья не хватало только Фишера.

— Кто ты такой, Сорок седьмой? Всего лишь хранилище крови и органов, свалка генетического мусора. Твое мнение интересует меня не больше, чем шелест листьев на деревьях.

Солдаты снова захохотали. Альбан невольно оглянулся на отца, пристально смотревшего на него. Было что-то странное в этом взгляде, но Альбан не мог определить, что именно. Впрочем, это не важно.

Его брат, очевидно не понимающий, что пора замолчать, заговорил снова. На этот раз он обратился не к Альбану, а к близнецам-рабам: