Читаем Душа-потемки полностью

Гущин молча потрогал японский электрический чайник на стеллаже, вздохнул и ничего не ответил товарищу.

– Как это там у Жванецкого? – продолжал Елистратов. – Мол, если бы мне кто-то в восьмидесятом сказал, что случится в девяносто первом, я бы тому в лицо рассмеялся… или вроде того… Чего мы тогда хотели-то? Да приодеться, прибарахлиться немножко, и это нормально… Дерьма этого столько в мире понаделано, понашито, все ведь ломится, девать уже некуда, – он жестом обвел полки с товаром. – А мы тогда как бедные родственники у себя же в отечестве… А помнишь, Федя…

– Слушай, сейчас тут все осмотрим, – Гущин прервал его излияния, – если все чисто, надо уходить. И будем думать, как здесь все дальше организовать – в смысле засады. Никто не должен знать, что мы нашли этот чертов подъемник.

Спустились и медленно, осторожно обошли второй этаж. Потом начали спускаться на первый.

Катя озиралась – как тут все ночью… это же надо, ночь в универмаге… а персонал тут боится оставаться на ночь… Почему? Вот они здесь, и ничего страшного… Тени, эти темные тени в дальних углах? Но это оттого, что свет притушен, так положено. А витрины освещены.

Она подошла к одной из витрин. Странно смотреть отсюда через эту витрину на темную улицу. И кто догадался выставить в этой витрине старое пианино? Крышка вся в царапинах, и клавиши пожелтевшие, а рядом – раскрытый клетчатый зонт и клетчатый плед на плетеном кресле. Что-то домашнее и одновременно неживое, неприятное, как эти вот парики на серых манекенах, лишенных лиц.

Внезапно послышался какой-то звук.

– Отойди от витрины! – звенящим шепотом скомандовал Гущин. – Патруль и чоповцы, нельзя, чтобы они нас тут увидели внутри!

Катя вернулась на середину зала. А Елистратов и Гущин осторожно подошли к стеклянным дверям. Прижались к стене.

– Точно, наши… вневедомственная… и охранники. Вон вышли из машины, здороваются. Что-то сегодня рано они, раньше, чем обычно, – Елистратов глянул на часы. – Внутрь они не зайдут, но все равно подождем, пока уедут.

– Ох, хорошо, что тут внутри камер нет и этих… как их, датчиков движения, – сказал Гущин.

Катя заметила, как с той стороны один из патрульных приближается к витрине. Там на улице – фонари, здесь в зале все затенено, но лучше спрятаться за прилавком. Она нагнулась, потом присела, выглянула из своего укрытия.

Патрульный приблизился к витрине вплотную, приложил руки к стеклу и… прижался лицом с той стороны, огораживая себя с боков ладонями, стараясь что-то рассмотреть внутри…

Белое пятно лица – в желтом круге мертвенного света…

И вдруг…

ЭТОТ ЗВУК БЫЛО НЕВОЗМОЖНО ОПИСАТЬ!

Сначала очень тихий, почти еле слышный, он в доли секунды уже оглушал.

Сопение, напоминающее храп… и – скрежет, царапанье когтей по бетонной стене… А потом глухой шлепок… еще один, еще, еще, словно нечто приближалось скачками из мрака… и – невообразимый горловой рык, от которого сразу же ослабели колени… яростный рев, перешедший в вибрирующий вой, вонзившийся в уши, в самое сердце…

Катя, не ожидавшая ничего подобного, сжалась в комок за прилавком.

Мгновение – и тишина – мертвая тишина.

– Вы это слышали? – спросил Елистратов.

И лучше было не разбираться в его интонации!

– Я это слышал.

– И я, – ответил Гущин.

Катя не в силах больше оставаться одна – там, бегом кинулась к ним через торговый зал.

– Что это было? Что это такое?!

– Они тоже слышали, – Елистратов кивнул на улицу.

Патрульные и чоповцы сгрудились у машины. Один из патрульных держал в руках автомат.

– Тихо, они нас не видят, – Елистратов поднял руку.

«Лучше бы увидели и открыли дверь, – подумала Катя. – И выпустили нас отсюда сию же минуту… О господи, что же это было?»

– Откуда это доносилось? – шепотом спросил Гущин. – Кажется, что со всех сторон.

Они стояли у стены напротив отдела часов. И в этот момент снова послышалось какое-то шипение…

Бом-м! Бом-м!

Чертовы часы на стене вразнобой начали бить два часа…

Бом-м! Бом-м!

И одновременно с последним ударом звук возник опять – вой голодной, мчащейся по следу стаи, хищный рев – низкий, гортанный, исполненный ярости и ликования.

Я здесь… я вернулся… я совсем уже рядом… сейчас вы узнаете меня…

И вдруг разом стихло.

Катя прижалась к Гущину. Такого ужаса она не испытывала никогда. Нечеловеческий… да, они все говорили правду, чистую правду… нечеловеческий… такие звуки человеческое горло издавать не может.

Они стояли у стены – очень бледный Елистратов, Гущин – лица его Катя не видела в этот момент (может, и к лучшему, меньше разочарований) и…

– Тихо, замерли, – шепнул он Кате.

В тишине, окутавшей их как ловчая сеть, послышались шаги. Однако свет на первом этаже универмага был такой, что ничего толком в дальнем конце торгового зала нельзя рассмотреть.

Гущин сделал знак – направо и вниз. Катя вглядывалась в сумрак – там лестница в подвал, там химчистка, ларьки и двери, запертые на ключ.

Шаги, шаги, шаги…