Читаем Дурной расклад полностью

За домом культуры находилось сильно заросшее футбольное поле. Сбоку чернел остов недостроенного бассейна, который заложили еще в девяностых, но так и не довели до ума. Олег подошел к краю поля, прислушался. Было тихо. С противоположной стороны чернели гаражи. Тропинка, хотя размокшая от слякоти, но четко прорисованная по бурьяну, убегала в сторону дома. Вдали виднелись огоньки родных многоэтажек.

После первых же шагов по тропе Олег безнадежно испоганил ботинки. Старался обходить лужи, не наступать в самую грязь, но вскоре плюнул и затопал напрямик.

— Маша! Дочь!

Тишина. На периферии шумит вечерний город.

— Маша!

Он шел и звал дочь, стараясь, чтобы голос звучал громко, уверенно. Как будто они договорились встретиться именно здесь, в этом месте. Он шел и старался ни под каким предлогом не думать о самом плохом. Нет, это невозможно, этого не произошло, с его дочкой все в порядке, просто иногда девчонки теряются и не сразу находят дорогу домой. Бывает. Он полез в руины бассейна, рассадил там руку, но не нашел ничего, кроме гниющих куч мусора. Он ухал, как филин, тараща глаза в темень. Но дочь не откликалась, а поле закончилось, и теперь Олег брел мимо старых гаражей, ржавых, покосившихся металлических коробок, изрисованных матерными надписями. Тропа выводила на большой пустырь, пройдя который, можно было оказаться возле автостоянки, а там было рукой подать до ближайшего дома. На границе пустыря торчал одинокий фонарь, уныло поливавший светом небольшое пространство вокруг.

Один из гаражей неподалеку был открыт — на дорожку падал свет.

А у входа полукругом сидели собаки. И молча смотрели внутрь, как зрители за театральным представлением. Невдалеке валялась распотрошенная спортивная сумка. Ее, Машки. Олег сделал несколько осторожных шагов; он совершенно отчетливо понял, что сейчас нельзя кричать. Остановился, но под каблуком предательски хрустнуло стекло.

Собаки как по команде повернули морды, вскочили на ноги. Тут же раздалось глухое рычание.

— Маша?

Молчание.

Олег быстро обдумывал создавшееся положение: загнали в гараж, а выбраться не дают. Почему она молчит? Почему?

Машка панически боялась собак с детства. После того случая, когда ее, трехлетку, цапнула овчарка. Еще до переезда из Сибири. С тех пор, даже когда собака была на поводке и в наморднике, она обходила ее за пять метров, прячась за чью-нибудь спину. Она до икоты боялась всех без исключения собак, даже комнатных пупсов, и никогда не пошла бы в гости к человеку, у которого дома жил этот четвероногий. Олег мог только приблизительно представить, что сейчас испытывает его дочь.

Да он и сам не любил собак. Даже больше — ненавидел.

Олег тихонько засвистел, судорожно шаря по карманам в поисках какой-нибудь подачки. Собаки выступили вперед, и он мог их разглядеть. Его свист оборвался. Он не верил своим глазам.

Их было четверо, этих дворовых псов — тощие, здоровые, вечно голодные твари, со свисающими из слюнявых пастей языками. Они походили друг на друга, при одном взгляде на них можно было понять, что они всегда вместе, в одной стае, но у каждого был какой-то свой отличительный признак.

Самым большим был чернявый ротвейлер с порванным ухом и жуткой мордой бездумного убийцы. Широкая грудная клетка выпирала вперед, передние и задние лапы с длинными когтями готовы были в любой момент отправить его в прыжок. Справа от Ротвейлера пристроился доберман — его продолговатую бурую грудь расчертила вертикальная светлая полоса; заостренные уши стояли торчком, узкая морда вытягивалась по ветру. Неподалеку от него сидел на удивление упитанный бульдог, почти вся его шкура была светлой, только пара пятен пачкала приплюснутую морду угольно-черным. А ближе всех к Олегу оказался рыжий маленький не то сеттер, не то ретривер.

Все они смотрели на Олега своими горящими глазами, в которых читалось предвкушение перед отличной охотой. В глазах этих тварей горело что-то демоническое, они как бы выказывали всем своим видом презрение к двуногому существу под названием человек.

Говорят, собаки чувствуют страх. А эти твари, похоже, им питались.

Олег снова засвистел. Не получилось — звук сорвался, превратился в жалкое сипение.

— Хорошие собачки, — сказал он.

Сеттер, он же ретривер, или Рыжий, оскалил пасть еще больше. Бульдог зарычал. Какие же это дворняги, подумалось ему. Дворовые псины все на одну морду, а эти прямо как с выставки.

— Хорошие песики, — приговаривал Олег, пытаясь сменить позу. Четыре пары глаз внимательно следили за его движениями.

— Маша! Ты там?

Из гаража раздался тихий, подвывающий плач.

Олег схватил с земли камешек и швырнул его в сторону кустов. Твари даже ухом не повели. Буравили его своими проклятыми глазами. Утробное рычание слилось в низкий, неприятный звук. Шерсть у них на загривках стояла дыбом, брылья трепетали, обнажая желтоватые клыки.

— Вот суки, — процедил Олег, когда они начали движение ему навстречу.