Случай — такой. Есть в «Известиях» — в нынешних «Известиях», с их официозной спецификой, — такой журналист, Владимир Перекрест. Он регулярно публикует расследования — то о Ходорковском, который в «Открытой России» готовил кадры антироссийской направленности, то о Березовском, который каким-то хитрым способом торгует британскими визами. И вот, когда в Москве убили адвоката Маркелова и журналистку Бабурову, и все гадали, кто стоит за убийством, этот Перекрест написал статью с жирным намеком на то, что убитые были любовниками, а убил их некий ревнивец. Фактов в статье не было, зато были обороты типа «Высочайшую работоспособность Станислава отмечали многие. Но от их взглядов не укрылся и своеобразный допинг, который давал адвокату дополнительный источник энергии, — пара восхищенных женских глаз, сопровождавших его повсюду».

По поводу статьи Перекреста было много споров — и в ЖЖ, и в других газетах, и даже на радио «Свобода», устроившем специальную дискуссию между Перекрестом и журналисткой Зоей Световой, написавшей открытое письмо против Перекреста. Собственно, существовали в публичном пространстве две точки зрения — Перекреста и Световой. Светова говорит, что Перекрест совершил подлость, потому что грубо вторгся в личную жизнь людей, со дня смерти которых не прошло и сорока дней; что статья Перекреста — не расследование, а одна большая сплетня, и вообще — «что двигало ими, когда они решали опубликовать это наспех склеенное подлое расследование? Задумались ли они хоть на мгновение, как больно будет читать этот текст вдове Станислава, родителям Насти?»

Перекрест отвечает, что родным погибших, наверное, было больно наблюдать политические демонстрации под портретами Маркелова и Бабуровой и устроенный антифашистами погром их памяти на станции метро «Третьяковская» — то есть, если у оппонентов Перекреста негров линчуют, то ему уж сам Бог велел писать про «пару восхищенных женских глаз».

Спорили много и яростно, и совсем не было слышно голосов, которые сказали бы, что Светова неправа в той же мере, что и Перекрест, потому что «личная жизнь» и «сорок дней» для журналиста — совсем не аргументы. Вон, недавно на Алтае разбились насмерть чиновники-браконьеры, и многие журналисты, не дожидаясь ни сорока дней, ни конца официального расследования, называли этих чиновников браконьерами, не задумываясь о том, как больно читать эти тексты вдовам, детям и родителям погибших чиновников. И были правы, потому что — ну как это, не писать, что ли, об этом вопиющем случае?

VI.

Если бы меня спросили, каким я вижу идеальное журналистское сообщество, я бы ответил, что с огромным удовольствием отсек бы от него и сторонников точки зрения Световой, и сторонников точки зрения Перекреста — без глупости одной стороны и без цинизма другой сообщество, наверное, стало бы сообществом. Выстроило бы свой небесный Домжур, организовалось бы в Союз журналистов, избрало бы какого-нибудь председателя типа того Яковенко, и все бы началось сначала.

Но все уже и так началось сначала, хоть мы и не заметили — и я даже не о возрождении «Правды» в образе нынешних государственных СМИ, а скорее о том, что эталонный журналист нашего времени, кумир журналистского молодняка и объект зависти коллег — это Андрей Иванович Колесников, много лет прикрепленный к Владимиру Путину и связанный с ним и его пресс-службой, по крайней мере, не меньшими обязательствами, чем со своей редакцией. Но то Колесников, он хотя бы на виду, а знаете, сколько у нас безымянных заложников хороших отношений с ньюсмейкерами, их пиар-отделами и пресс-службами? Сидит такой Акакий Акакиевич — да хоть бы и в крутейших «Ведомостях», — пишет о каком-нибудь Минсельхозе, и дрожит, понимая, что, если Минсельхоз на него обидится, то не о чем ему будет больше писать.

Акакий Акакиевич, кстати — это ведь чиновник, то есть власть. В данном случае — четвертая, но много ли торжествующей романтики в том, чтобы быть такой властью?

Посвящение в студенты

Дело об иммунитете

Евгения Долгинова  

I.

«В редакцию пришло письмо», позволю себе такой зачин. Письмо начиналось словами: «У моего однокурсника был двоюродный брат...», а заканчивалось так: «... скорее всего, дело юридически задушат, и о справедливости даже мечтать не стоит», — в тоне молодого человека чувствовалась тяжелая уверенность.

Со дня трагедии, о которой сообщал читатель, прошли уже две недели, и две семьи, похоронившие семнадцатилетних сыновей — в московском районе Бескудниково и мордовском городке Рузаевка, — кричали и плакали, проклинали, бились головой о стену, сходили с ума; в город Кельн уже улетел самолет, на борту которого был 31-летний учитель немецкой школы имени Гааза при посольстве ФРГ — Беньямин Томас Хоберт. Если судить по той скудной информации, которую удалось отыскать, средней руки европейский интеллектуал, среди работ — исследование про Ивана Грозного. Что ж, кровавая русская экзистенция — всегда притягательная тема.

II.