Читаем Дружелюбные полностью

Они всегда любили усесться в машину и ехать куда-нибудь вместе: Хью вез Лавинию. По странной причине она до сих пор не научилась водить. Блоссом получила права, Лео – тоже. Но вот Лавинии исполнилось семнадцать – и она лишь отмахивалась, вздумай кто об этом спросить. Так и осталась без прав. Она поступила в Оксфорд, но, в отличие от Лео, доучилась до конца. (Да, она пошла туда из-за Лео, и очень скоро стала недоумевать: а ему-то что помешало? В самом деле, это было первое учебное заведение, в котором ее не били просто за то, что ее зовут Лавиния, или не дразнили Болвинией или еще как-нибудь. Так что ее все устраивало.) Когда она приехала на летние каникулы после второго курса, Хью как раз недавно стукнуло семнадцать – примерно на Пасху. И с тех пор он целый месяц учился водить с упорством и сосредоточенностью, поразивших даже их мать, – во всяком случае, она призналась в этом Лавинии. Ну а когда в начале лета она приехала на каникулы, он… и тут Лавиния предпочла воображение памяти… он стоял у большого прекрасного дома, облокотясь на крышу автомобиля. Голубого? Или желтого? Какого вообще цвета бывают машины?

Темно-синего, решила она.

Так или иначе, он стоял, облокотившись на авто, и улыбался: широко, лучезарно и дерзко. В руках у него была связка бренчащих ключей, точно настойчивый диковинный ударный инструмент, слышный даже сквозь оркестр. Он ею позвякивал. Позади него на крыльце выстроились папа, весь лучась и обнимая маму за плечи, и Блоссом с Лео, исполненные гордости за младшего брата. Чего в действительности быть не могло, потому что к моменту семнадцатилетия Хью оба старших жили своей жизнью далеко от Шеффилда. Но Лавинии запомнилось все именно так. Они благословляли Хью, его автомобиль и широкую подкупающую улыбку, полную тайных намеков. Красивый он парень, ее братишка. И кто знает, может, в разговорах о том, что он пойдет в актеры, что-то есть.

Она поставила свои сумки в багажник, даже толком не поздоровавшись с мамой, папой и старшими, – и они уехали. На все лето! В то лето поженились Диана Спенсер и принц Чарльз. И это было первое лето после смерти бабушки Спинстер – то есть они и правда могли ехать куда угодно: бабушка завещала каждому по три тысячи фунтов. Сначала поблизости – в Чатсуорт или Бейквелл, точно пожилая пара на увеселительной прогулке. Потом отважно выкатились на шоссе и доехали до Лидса – Хью, впиваясь в руль, вопил от ужаса, – выпили там по чашке чаю и вернулись обратно. Кажется, именно тогда он и сказал: «А можно просто сесть и поехать куда глаза глядят», и они отправились – ехали все время дальше на юг, пока не увидели указатель Харвича. Три тысячи фунтов бабушки Спинстер! Лишь когда они добрались до паромной станции, Хью признался, что перевел тысячу фунтов из бабкиных денег в дорожные чеки, считая, что очень скоро они ему пригодятся. И где они? В чемодане, вместе с паспортами Лавинии и Хью. Он прихватил их перед отъездом. Перешучиваясь, они проезжали городок за городком. Когда они сели на паром, их ждал какой-то Эсбьерг. Название навевало мысли о белых медведях. Они купили билеты. С тех пор Лавиния любила забираться в машину с младшим братом Хью, и пусть везет куда глаза глядят; с тех пор она сидела на пассажирском сиденье, поедая престранного вкуса соленую лакрицу, одетая в вещи, купленные на датской бензоколонке (своих они не брали), проезжая вдоль ровных, овеваемых ветром луговых пастбищ на родину композитора Нильсена (понятия не имея, кто это такой, они сочинили за него целое собрание симфоний – контрапунктом в двух частях – и распевали его с визгом и грохотом), едва ли задумываясь, остались ли еще деньги. Три тысячи фунтов бабушки Спинстер!

Кажется, тогда-то Лавиния и спросила Хью:

– Ты тоже терпеть не можешь знакомиться с людьми?

– Вовсе нет, почему же, – ответил он. – Конечно, нет. Ты имеешь в виду – чтобы они не смеялись над нашим маленьким ростом? Ну так с теми, кто смеется, я и знакомиться-то не захочу.

Она запомнила эти слова и с тех пор стала пытаться жить согласно этому завету: не так страшиться новых знакомств.

Когда осталось чуть больше сотни фунтов, они попрощались с Данией и не без сожаления отправились в обратный путь. И едва успели – когда они повернули на Шеффилд по дороге, которую и юные Спинстеры, и их родители привыкли звать «дорогой домой», бензина оставалось совсем чуть-чуть. Какая у них была машина? Лавиния понятия не имела. Стоила она еще пятьсот фунтов бабкиного наследства. Кажется, все-таки синяя.

– Покажи нам свои хрена-а-вы сиськи! – сказал Хью. Они остановились перед несколькими светофорами: внезапная и странная попытка продемонстрировать строгий контроль посреди неторопливого течения двухполосных шоссе. Женщина в черном платье без рукавов, тоже в ожидании, отчаянно пыталась зажечь сигарету.

– Это нехорошо, – сказала Лавиния. – Ты о ней?

– Нет, – резко сказал Хью. – Я вовсе не имел в виду ее. Или тебя. Просто пробую реплику.

– Покажи нам свои хрена-а-вы сиськи! – попробовала произнести Лавиния. – Почему она так разговаривает?