Читаем Дружелюбные полностью

Три месяца назад мистер Хаусмен получил предложение от епископа. Он знал немецкий – издержки ремесла. Епископ помнил, что Джереми и дорогая Лавиния уже десять лет проживают в Пендже. Они прекрасно справлялись: пару лет назад епископ с супругой пришли на праздник и были впечатлены. Лотерея и киоск с кокосами! Конкурс на лучшую скульптуру «Новости дня из овощей»: единогласно победила «Отставка Эда Миллибэнда» из зеленых бобов, тыквы и на редкость искусно обработанной картошки. Палатка «По-настоящему Ужасное Зрелище», где за пятьдесят центов вам показывали «звезду интерьерного дизайна Лоуренса Льюина-Боуэна» (настоящего) в бархатном кресле. И (по правде говоря, епископу понравилось больше всего именно это) киоск «Угадай, сколько весит» с пирогом и морской свинкой; там управлялся услужливый курат. Ужасно милый и абсолютно деревенский церковный праздник – даром что в черте Лондона. Епископ чрезвычайно высоко оценил усилия Джереми и дорогой Лавинии: по воскресеньям церковь посещало все больше людей, и она становилась настоящим культурным центром для жителей близлежащих районов. (Устраивались вечера народной музыки, а порой в субботу вечером играл Брамса один из двух струнных секстетов: один был популярнее, а второй – милее сердцу Джереми.) Но не думали ли они о переезде?

Епископ – приятный пожилой толстячок, совершенно не приспособленный к столь высокому сану; он ужасно радовался признакам жизни «под собой» и охотно соглашался со всяким, кто последним высказал мнение. Точно сказать, к какому ответвлению евангелической церкви он относился, не представлялось возможным; он явно пришел в восторг от назначения епископом Уондлским и большего определенно не желал. По каковой причине был в милости и у высших церковных чинов, и, если ему, что случалось крайне редко, приходилось просить о милостях, его просьбы обычно удовлетворялись.

Не задумывался ли Джереми, продолжал епископ, о приходе за пределами Англии? Каждый из таких приходов необычен, самобытен, и всем бы не помешал находчивый человек. Несмотря на то что неусыпного надзора в подобных местах нет, очень важно не оскандалиться. Представьте: приезжает епископ с Гибралтара – а в доме

священника беснуются человек шесть мальчиков по вызову, колошматя драгоценный старинный фарфор. Но вы ведь такого не допустите? (Джереми, знакомый с историей кутежа в старинном европейском приходе, со знающим видом кивнул.) Я тут слышал о вакансии и тут же вспомнил о вас – и, конечно, о дорогой Лавинии. Где? А я разве не сказал? В Зальцбурге – в западную Австрию нужен англиканский священник. Ну конечно, в Вене нашелся свой. Там очень симпатичный дом – дворец восемнадцатого века; нет-нет, во всех комнатах жить и не требуется. Ужасно не повезло, что в свое время архиепископа Зальцбургского не наделили правом выбора, и теперь у них в самом деле больше дворцов, чем они могут потянуть. Невероятно, но один из них до сих пор наш. Спален, правда, неудобное количество. Зато удобно играть в прятки и в сардинки – сейчас еще играют в сардинки или уже нет?

Об этом предложении Джереми рассказал Лавинии, когда они остались вдвоем в доме, построенном в 1960-х, из желтого кирпича, с окнами, которые не мешало бы заменить; была суббота, и Расселл зависал где-то с тремя дружками. На всю жизнь она запомнит: стоило ему произнести слово «Зальцбург», она подалась к нему и радостно схватила его руки в свои. Это же все меняет, все искупает: Джереми так важно жить в красоте, среди умных и милых людей, дружить с любителями музыки и хотя бы раз в месяц слушать любимые произведения, сыгранные на лучшем из возможных уровней. «Думаешь, он это всерьез?» – наконец спросила она. Ну конечно, ответил супруг, иначе стал бы он ей говорить?

Посоветовавшись с мужем, через неделю она подступилась к Расселлу. Джереми дома не было.

– Ненавижу тебя! – заорал сын. – Что мы забыли в гребаной Австрии? Что я там делать буду? Учить австрийский?

– Там говорят по-немецки, милый. Ты мигом научишься.

– А ты не знала? – Голос Расселла за восемнадцать секунд достиг пика децибел. – Там другая система. Я не могу все выучить дважды, да еще и на другом языке! Я завалю все экзамены, и у меня не будет друзей, потому что со мной не смогут разговаривать! Вечно ты портишь мне жизнь! Это ведь ты придумала, чтобы меня уничтожить! Вечно, вечно, вечно! Ненавижу вас, вы, уроды, я никуда не еду! Я буду жить с родителями Блодвен. Они крутые! И уж точно не попрутся ни в какую Австралию.

– Австрию, милый, – сказала Лавиния.

Но по прошествии четырех недель, в течение которых Расселл с каждым днем вел себя все враждебнее и отвратительнее, а однажды по-настоящему ударил отца за тяжкий грех – тот назвал его «старина», – Джереми вынужден был ответить епископу, что обсудил его предложение с семьей и выяснилось, что это нанесет непоправимый урон образованию сына.

– А он что? – спросила Лавиния.