Читаем Древнееврейские мифы полностью

Превращение морского дна в дорогу здесь уже явно представляет собой отсылку к историзованному мифу о выходе израильтян из Египта. Это может значить, что и образ победы над драконом Раѓавом здесь перенесен на исторический Египет. Тем не менее избранная пророком образность — упоминание о Раѓаве как драконе и победе над ним — хранит память об архаическом мифе. Более того, она может показывать, что за библейским сказанием о раздвижении моря при выходе из Египта также присутствует память о космогонической победе божества над водной стихией во время весеннего праздника.

Пророк Йехезк-Эль еще более последовательно политизирует миф о водном драконе-крокодиле, перенося его на современный ему Египет: фараон (быть может, сатирически) изображается «великим крокодилом» (tannîn), который возлежит в Ниле; аналогом буйства или гордыни выступает его претензия на абсолютное владение Нилом. Это соответствует, с одной стороны, роли крокодилоголового бога Себека в египетской мифологии и, с другой стороны, египетским представлениям о фараоне как о сакральной фигуре, связанной с разливами Нила. Но для библейского автора эти претензии ложны, так что грядущее поражение Египта в войне облекается в форму следующего пророчества:

Левиафан здесь не назван по имени, однако без труда узнается сюжет борьбы Бога с водным драконоподобным противником, труп которого в итоге будет брошен в пустыне. В другом месте книги Исаии миф о победе над Левиафаном также пророчески переносится в будущее — на этот раз эсхатологическое:

Здесь двойственная характеристика единого Левиафана превращается в двух самостоятельных существ, что впоследствии становится основой для легенд о двух Левиафанах — самке и самце. Однако тут речь идет, по-видимому, не о собственно морских чудовищах, более не представляющих в глазах пророка угрозы власти Творца, а, по-видимому, о Египте и Вавилоне.

Таким образом, древним израильтянам была известна мифологема, согласно которой YHWH на заре времен вступал в битву с Морем, в частности с олицетворяющим его змеевидным драконом Левиафаном, и поражал его — пробивал голову (или головы) палицей, или же отсекал ее мечом. Можно предполагать, что затем Он выкидывал труп морского владыки в пустыню, на иссыхание и съедение зверям. Эта победа утверждала космическую власть Бога и, вероятно, была первым шагом к творению вселенной. Однако по мере становления библейского монотеизма морской дракон перестает быть предвечным мифологическим противником. Упоминания о нем историзируются, а сам Левиафан превращается в метафору историко-политических явлений. Из библейской космогонии исчезает мотив победы над олицетворенным хаосом, мир создается Богом без всякого труда — словом. Левиафан же, во всем своем страшном обличье, теперь тоже лишь творение, игрушка для Него, существующая наряду с другими животными:

Так трансцендентализация образа Бога постепенно сводила на нет архаический миф.