Читаем Древнееврейские мифы полностью

Однако миф, понятый в широком смысле, продолжил свое существование и на новом этапе. Многообразные архаичные божества стали аспектами, атрибутами или спутниками Единого Бога, а на место взаимоотношений между ними встали представления о символическом «браке» (договоре) между Ним и одним из земных народов — Израилем (то есть в первую очередь населением Иудейского царства). Согласно библейским рассказам, израильтяне раз за разом то сохраняли верность Богу, то «изменяли» Ему с другими божествами, в действительности, по утверждению библейских авторов, не существовавшими. За это Бог наказывал израильтян различными историческими притеснениями, венцом которых стали депортации ассирийцами и затем вавилонянами. В сложных условиях войн и изгнаний, часто заранее предсказанных пророками, древние евреи уверовали в единство Божества и с нетерпением ожидали финала истории — эсхатологического (или протоэсхатологического) Дня Господня. Представление о целенаправленности истории и, главное, ее завершимости — мифологические элементы, хотя и пропущенные через новый тип сознания.

Точно так же, хотя архаические мифологические повествования в большинстве своем были упразднены, на их место пришли библейские рассказы. Они так же повествовали о далеком и часто вымышленном, максимально конкретном прошлом, обладавшим символическим значением для читательского «сегодня», и обусловливали древнеизраильскую коллективную идентичность, как делали это мифы в архаический период. В свою очередь, библейские рассказы также становились основой ритуала и в какой-то степени, так или иначе, воспроизводились заново в календарно-ритуальной структуре года наподобие циклического времени мифологических культур. Отдельные библейские рассказы могут даже восходить к реальным архаическим мифам, однако вписывают свой сюжет в историческое время и направлены не только на отождествление читателя с ними, но и на его удивление и озадачивание перед лицом нравственного Бога, требующего милости и справедливости, а не ритуальной жертвы.

Наконец, продолжили свое существование и отдельные мифологические образы. Так, мотив двух верховных божеств, отцовского и сыновнего, сохранился в двойственности аспектов библейского Бога (что впоследствии повлияло на формирование как христианской, так и позднейшей еврейской мифологии). Женская фигура, некогда бывшая богиней Ашерой, возродилась в образе народа Израиль как «супруги» божества (а впоследствии и в образах мудрости, присутствия и других атрибутов Бога). И наконец, хтоническое чудовище Левиафан лишь ненадолго было низведено в разряд обычных творений: в одной из самых загадочных библейских книг, Книге Иова, мы вновь встречаем его как мрачный символ иррациональности бытия, хоть и подвластного Богу, но все же бесконечно выходящего за пределы возможностей человеческого познания. В дальнейшем — за хронологическими рамками данной книги — всем этим образам предстоит еще долгое развитие, которому следует посвятить отдельную работу. Более того, будет с веками расти и мифологическая функция библейских рассказов. Это, однако, предмет для отдельного разговора, к которому я надеюсь вернуться в следующей книге…

Тем не менее, отмечая всю преемственность и зависимость библейского мира от предшествующей ему архаики, нельзя не отметить и обратного — новизны, этому миру присущей. В этом отношении, отдавая дань непрестанному влиянию мифологического, не менее важно — особенно учитывая тесную связь мифологического с нашим собственным бессознательным — выделить те параметры, по которым библейское мышление порывает с мифом, критикует его, пытается превзойти. В этом смысле можно говорить о трех главных открытиях древнееврейского монотеизма — историзме, религиозной нравственности и проблематичности.

Завершенности мифологической схемы древнееврейский историзм противопоставил разомкнутость временной прямой, на которой человек находится. Бог обретается — утверждали пророки — не в слепом повторении прошлого, а в ответственном поступке, совершаемом здесь и сейчас. Именно «сейчас» библейский Бог обращается к человеку и требует от него действий, направленных на благо — в конечном счете на установление справедливого общества. Даже храмовый ритуал — сколь бы он ни был важен для реальных древних евреев — оказывается в глазах пророческих авторов скомпрометирован своей повторяемостью. Ритуализму был противопоставлен нравственный выбор.