Читаем Древнееврейские мифы полностью

В двух длинных поэтических речах Бог задает Иову риторические вопросы, противопоставляющие величество божественной власти над миром ничтожеству человека: был ли тот при сотворении земли? видел ли хранилища снега и града? знает ли он природу дождя? может ли он переставить звезды на небе? Среди этих вопросов возникают также развернутые образы Бегемота и Левиафана, которые также должны продемонстрировать Иову некую иную, недоступную ему божественную точку зрения на мироздание.

И несмотря на то, что речи Бога скорее обходят стороной его судьбу и не отвечают на поставленный вопрос — о причине страданий Иова, — Иова они каким-то образом убеждают. «Теперь, — говорит Иов, — я видел Тебя и отрекаюсь от всего, что говорил». Так наступает примирение между героем и Богом, в результате которого Иов получает обратно и хозяйство, и даже детей — новых взамен погибших — и счастливо живет еще 140 лет (возможно, будучи уже семидесятилетним к моменту начала рассказа). Мало того, он получает еще и указание принести жертву в искупление трех его друзей, потому что они, хоть и оправдывая Бога, все же «говорили о нем не так верно, как Иов»[142].

О чем эта история? И если она и правда философская притча, то в чем ее сухой остаток? Какую мораль она должна донести до читателя? На этот вопрос так и не существует окончательного ответа. Ведь с самого начала читатель сталкивается с тем, что страдания Иова действительно неоправданны: представляют собой провокацию со стороны ангела-обвинителя. Таким образом, Книга Иова ставит вопрос о природе страданий, но не дает на него эксплицитного ответа. Решение загадки книги осложняется тем, что Иов, с одной стороны, объявлен в итоге правым (по крайней мере, по сравнению с благочестивыми друзьями, защитниками Бога), а с другой — сам от своих слов благополучно отрекается. Где же в таком случае мы должны искать его правоту? В этом смысле Книга Иова оказывает действие, противоположное мифу: ставит читателя в логический тупик, заставляет его переживать драму героя без какого-либо придания ей смысла.

В раннехристианской среде сложилось положительное отношение к Иову. В частности, его образ был значим для христиан как пример нееврейского святого, предвосхищающий выход христианства за пределы еврейской аудитории, в которой оно возникло. Страдания Иова, в свою очередь, рассматриваются как предвосхищение страданий Христа — обретают искупительный смысл. Таким образом, признавая формальную несправедливость несчастий Иова (что соответствует отвержению позиции его друзей), христианская мысль находит им иное, скрытое от друзей и читателей основание, что в итоге позволяет примирить правоту Иова с правотой Бога, а любые человеческие страдания провозгласить желанным соучастием в жертве Христа. Непонимающие друзья подобны иудеям, не могущим уразуметь искупительной жертвы Христа, а сам Иов — Христу, принимающему на себя все боли человечества не по справедливости, а по милости. Иов становится образцом для любого, испытывающего боль и несчастье: ему предлагается не искать справедливости, а принять свое страдание. Так складывается образ Иова как страдальца не только невинного, но и терпеливого; «долготерпеливый» станет одним из главных эпитетов Иова в христианском мире. Тем не менее это плохо соответствует букве книги: в рамках своих поэтических речей Иов, безусловно, не проявляет никакого терпения или готовности принять свои страдания как желанные. Иов становится парадигмой, образцом для подражания. Так, уже в новозаветном Послании Иакова мы читаем: «Вы слышали о терпении Иова и видели конец оного от Господа, ибо Господь весьма милосерд и сострадателен» (Иак. 5:11).

В талмудическом мире, помимо прочего, складывается, напротив, и своеобразный ответ на эту идеализированную апроприацию образа Иова христианами. Некоторые мудрецы Талмуда занимают критическую по отношению к герою позицию, принимая отождествление с друзьями-защитниками и даже Сатаном: Иов не выдержал испытания, усомнился в Божием Промысле, и в этом смысле его страдания оправданы его собственной неправедностью. «Иов захотел получить в этом мире все блага и за этот мир, и за мир грядущий», — заявляет Рава (мудрец IV в. х. э.). Правота же Иова лишь в его отречении от ошибочной точки зрения. Таким образом, читателю также предлагается принимать свои страдания покорно, но не из сопричастности всеобщему страданию, а просто в силу несправедливого устройства мира, по крайней мере существующего. У тех же, кому хватит сил вынести выпавшее на долю в этом мире, есть шанс на грядущие посмертные блага. Однако другие талмудические персонажи с сочувствием относились к Иову; так, рабби Йоханан (мудрец I в.) заявлял, что, если бы в Библии не была изложена вся история с провокацией Сатана, невозможно было бы в такое поверить. По-видимому, рабби Йоханан имеет в виду, что страдания Иова, безусловно, представляют собой нарушение вселенской справедливости, но, увы, нарушение опять-таки неизбежное в силу непознаваемости высшей воли.