— Раньше как-то так получалось, что мы оба спасали друг друга, — почти прошептал Йеруш, вцепился свободной рукой в свои волосы и замер.

Шевелиться не хотелось. Больше никогда.

И Йеруш не шевелился. Сидел, держась одной рукой за обрывки драконьего крыла, а другой вцепившись в свои волосы, скрючившись, прикрыв коленями грудь, в которой больно-больно стучало сердце, и время текло не сквозь, а мимо, тихонько шумела в ушах кровь, а может, это шумели оживающие зачем-то листья и ветки кряжичей. Лежал на земле перед Йерушем красный замшевый конверт с бессильно раззявленной пастью, держал внутри ещё какие-то кусочки воспоминаний, едких и горьких, трогательных и светлых, важных и не имеющих никакого значения.

Йерушу нужно было держаться за Илидора, прыгая в бездну к своим демонам, но самым страшным в ней оказались не демоны, а то, что Йеруш не смог вытащить из бездны Илидора.

И время текло мимо, и пятна солнца неспешно ползли по траве, по лежащим возле Найло бумагам, по синей атласной ленте, по его волосам и по пальцам, отчаянно вцепившимся в волосы да так и не разжавшимся.

А потом Йеруш вдруг понял, что уже какое-то время он держится второй рукой не за обрывки драконьего крыла.

Он держится за совершенно целое драконье крыло.

***

К закату шикши в сопровождении Асаль, двух её жрецов и одного оборотня отыскали место, где останавливались на какое-то время двое. Трава всё ещё были примята в тех местах, где один сидел, а другой лежал, а кое-где — вытоптана или выворочена с корнем. Там-сям рассыпана какая-то труха, которая извечно скапливается на дне котомок и рюкзаков: крошки, ворсинки, всякий мелкий сор, по виду которого невозможно понять, чем он был прежде. Птицы притихшие, все грибы-прыгуны разбежались задолго до появления команды преследования — ничего не шелохнётся, не двинется в подлеске.

Задумчиво молчат кряжичи, лишь изредка один вопросительно хрупнет веткой, а другой, поразмыслив, тихонько шелестнёт листьями.

Оборотень очень долго обнюхивал место стоянки, пару раз порывался слизать кровь с земли — а крови тут было вдосталь — но тут же передумывал и делал такую морду, словно вместо крови ему подсунули вонючую краску или нечто иное столь же отвратительное. Из травяных зарослей выкатил лапой маленький хрустальный пузырёк с отбитым горлышком — тоже залитый кровью. Эту кровь оборотень слизал, хотя и без видимого восторга. Потом покрутился ещё немного по поляне, чихнул раз-другой от бумажной пыли и уселся в сторонке выкусывать блох.

— Ну? — спросила Асаль у самого старшего, высохшего шикшина. — И где они?

Шикшин посмотрел на оборотня, хотя ясно было, что тот не знает. Оборотень по-собачьи наклонил голову — одно ухо выше другого — вывалил язык, издевательски запыхтел и невнятно, с трудом двигая неприспособленной для человеческой речи пастью, пошутил:

— Уль-летели, нав-верное.

<p>Интрада</p>

Так вышло, что все они собрались на ферме Мажиния, перед тем как разойтись своими дорогами — дальними и очень разными дорогами и, быть может, никогда больше друг друга не увидеть.

— Ухожу я, ухожу, — приговаривал Мажиний, собирая из загонов немногих оставшихся хорошечек, косил глазом на шикшей, оборотней и пятерых жрецов в голубых мантиях, которые стояли молчаливым караулом на границе между его участком и лесом. — Ваша власть теперь, ваше слово, ага. Всех плохих поубивали, одни хорошие остались, ага, ага. Уж выйти-то из леса вы нам не воспрепятствуете?! — повысил он голос. — В спину своих тварей не погоните? А то у меня к вам тоже свои счёты пособрались, ага, полной горкой. Не токмо у вас ко мне! Хорошечки им больше твари, чем оборотни, ну ты посмотри, до чего додумались, думатели мшистые, вашу опунцию!

Может, шикши и жрецы и не дали бы им выйти из леса, но не с руки было начинать создание нового правильного Храма с необязательной жестокости. Полезней было показать свою доброту и сдержанность котулям, недавним противникам, а также полунникам и волокушам — те и другие изрядно взбесились от такого поворота событий — они-то надеялись никогда больше не услышать о Храме Солнца на своей земле. Двое котулей и четверо дозорных волокуш сидели прямо тут же, следили своими круглыми глазами за сборами. И шикши ничуть не сомневались, что за полунников окончательное решение примет Кьелла, и что решение это будет не в их пользу. Не стоило усугублять и без того шаткое равновесие — все понимали: уж Кьелла-то проследит, чтобы все эти твари, и дракон, и хорошечки, убрались из леса в полнейшей сохранности.

— А эти чего? — гудел Конхард Пивохлёб, тыча пальцем в оборотней. Те следили за гномом тоскливыми человеческими глазами. — Они ж опасные! Это кто ж дозволяет такое плодить и водить за собою? Они ж мне чуть дракона не сожрали!

«Это Старый Лес, — сухо протрещал один из шикшей. — Не тебе, чужак, решать, что тут будет жить».

— Оно, конечно, так, — согласился Конхард, скорчил рожу и поправил за плечом рукоять молота.